Но я же знаю, что «Балтик-Трейд» — это «однодневка». Значит, документы — фальшивка. И мой отец… он видит это? Или он тоже обманут?

Я открываю файл со схемой погрузки. Это чёрно-белая схема контейнера. И тут мой взгляд цепляется за деталь. В углу схемы, мелким, почти нечитаемым шрифтом, стоит не номер проекта, а рукописная, отсканированная пометка: «П.Ф. Копии. Оригиналы — в сейфе 3А».

Копии. Значит, есть оригиналы. И они в сейфе 3А. Я знаю этот сейф. Он стоит в кабинете отца в офисе. Не здесь, не дома.

Значит, эта «рабочая» папка лишь видимость, ширма. А настоящие документы лежат там. И отец дал мне ключ от этой ширмы. Зачем? Чтобы я увидела, что всё «чисто»? Или… чтобы я увидела эту пометку?

Я откладываю планшет, как обожжённая. Голова идёт кругом. Я не понимаю правил этой игры. Марк играет со мной в одну игру, мать — в другую, а отец… отец только что ввёл меня в третью, самую сложную.

Он не наивный доверчивый человек. Он игрок. И он только что сделал свой ход. Он дал мне фигуру в руки и поставил на доску. Но я до сих пор не знаю, пешка я или королева. И даже не знаю, против кого мы играем.

Я смотрю на экран с холодными цифрами проекта «734» и понимаю одно: поверхностный слой я сорвала. Но под ним — ещё более тёмная и вязкая глубина. И мой отец, кажется, знает об этой глубине. И теперь я знаю. Но знаю ли я то, что он от меня ждёт?

(Марк)

Три дня. Семьдесят два часа между мной и той ночью, когда я потерял голову. Между мной и её губами, которые до сих пор горят у меня во рту, как отпечаток.

Я сижу в своём кабинете, том самом, который Александр Ярославцев подарил мне с такой отеческой щедростью, и смотрю на экран. Отчёт по логистике «Восточный-Транзит». Всё готово. Завтра в шесть утра контейнер с номером, который я выучил наизусть, отправится в порт. Внутри — не запчасти. Внутри — правда. Пыльные архивные папки, отчёты о закупках, приказы об отключении системы безопасности. Могила моей семьи и моё оправдание.

План должен радовать. Вместо этого — тяжёлый, тугой комок под рёбрами. И её лицо. Всегда её лицо. Испуганное, но не сломленное. Глаза, в которых сегодня плескалась не детская обида, а взрослая, холодная ярость. «Пешка?»

Чёрт.

Мои пальцы сами набирают сообщение в телефоне. Я даже не успеваю остановить себя.

«Встречаемся сегодня. В 20:00 в парке. Важно».

Я отправляю сообщение до того, как передумаю. Зелёные галочки загораются почти мгновенно. Она читает. Проходит минута. Две. Ответа нет.

Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Глупость. Опасная, непростительная глупость. Завтра всё кончится. Завтра я либо стану мстителем, который добился своего, либо провалюсь, и меня сотрут в порошок те, кто стоит за Ярославцевым. Сегодняшний вечер — это лишний риск. Слабость.

Но я не могу не увидеть её. Хотя бы ещё раз. Потому что послезавтра меня, Марка Вольнова, не станет. Останется только Ибрагим с пустотой внутри и пеплом на языке.

Телефон вибрирует на столе. Я вздрагиваю.

Одно слово от неё:

«Хорошо».

И всё. Ни вопросов, ни сомнений. Просто — «хорошо». От этого становится ещё страшнее.

Весь день проходит в тумане. Я ставлю последние визы на документах, провожу планёрку, киваю Ивану Иванычу, который смотрит на меня с плохо скрываемой злобой. Я функционирую на автомате, а сам считаю часы. Семнадцать… восемнадцать… девятнадцать…

В девятнадцать тридцать я выхожу из офиса. Сажусь в машину, но не завожу мотор. Просто сижу, глядя на руль, на котором до сих пор будто остались следы её пальцев. Потом резко выдыхаю, врубаю зажигание и выезжаю в поток.

Парк встречает меня холодным, сырым воздухом и тишиной. Я иду по знакомой дорожке, и с каждым шагом напряжение внутри нарастает. Что я скажу ей? Как смогу смотреть в глаза, зная, что завтра предам её отца? Что использую её? Нет, я уже использовал. И влюбился. Запутался окончательно.

Я вижу скамейку. И её.

Она сидит, закутавшись в тёмное пальто, руки спрятаны в карманы. Голова опущена, свет фонаря выхватывает из темноты только её профиль и прядь светлых волос, выбившуюся из-под капюшона. Она кажется такой маленькой и хрупкой, что у меня сжимается сердце.

Я останавливаюсь в двух шагах. Она поднимает голову. И в её глазах я не вижу ни злости, ни страха. Только усталую, бездонную серьёзность. Ту самую, что была в машине тогда, после того как я остановился.

— Я здесь, — говорит она тихо. — Говори.

________________________________________________

(Алиса)

«Хорошо».

Я отправляю это слово и сразу чувствую, как подкашиваются ноги. Прислоняюсь к косяку двери в свою комнату и закрываю глаза. На нашей скамейке. Он помнит.

Весь день я провела в лихорадочном ожидании. После вчерашнего разговора с отцом, после планшета, после этой злополучной пометки «П.Ф. Копии» — мир перевернулся. Отец — не жертва. Он игрок. Марк — не просто аферист. У него есть причина. Большая, старая, смертельная причина. И я застряла где-то между ними, разрываясь на части.

Я распечатала схему погрузки с той самой пометкой. Бумага сейчас лежит у меня во внутреннем кармане пальто, жжёт кожу через тонкую ткань блузки. Я не знаю, зачем я её взяла. Может, как доказательство. Может, как последний аргумент в споре, которого я боюсь.

Мама сегодня не спускала с меня глаз. За завтраком её взгляд был как скальпель — холодный и точный. Она что-то знает. Или чует. Отец, напротив, был спокоен и даже благодушен. Спросил, не хочу ли я поехать с ним в офис завтра, «посмотреть, как кипит работа». Это была очередная ловушка. Или предложение перейти на его сторону. Я отказалась.

В восемнадцать тридцать я говорю, что иду к Карине готовиться к семинару. Мама молча кивает, но в её взгляде читается: «Ври, ври дальше». Мне всё равно.

Парк холодный и пустой. Я сажусь на скамейку, жду. Руки дрожат от холода и нервов. Я прокручиваю в голове вопросы, но все они кажутся глупыми и ненужными. «Кто ты?» Я уже почти знаю ответ. «Что я для тебя?» Боюсь услышать правду.

И вот он появляется из темноты. Высокий, в чёрном пальто, без очков. Его лицо резкое, напряжённое, с такими тенями под глазами, будто он не спал неделями. Он останавливается, и мы просто смотрим друг на друга. Воздух между нами сгущается, становится плотным, почти осязаемым.

— Я здесь, — наконец говорю я, и мой голос звучит чужо. — Говори.

Он делает шаг ближе, потом ещё один. Садится рядом, но не касается меня. Расстояние в полметра кажется пропастью.

— Завтра всё кончится, — говорит он, глядя не на меня, а на тёмную воду пруда. Его голос низкий, ровный, но в нём слышится какая-то страшная усталость. — Завтра утром контейнер уйдёт. И после этого мне здесь не останется места.

Сердце замирает, потом начинает биться с бешеной силой. Так быстро. Значит, правда. Всё правда.

— Что в контейнере, Марк? — спрашиваю я, заставляя себя дышать ровно. — Не запчасти же.

Он поворачивает голову ко мне. Его серые глаза в полумраке кажутся почти чёрными.

— Правда, — говорит он просто. — Правда о том, что случилось много лет назад на текстильной фабрике в Иваново. Правда о пожаре, в котором погибли мои родители. И моя сестра. Сара.

Его голос не дрожит. Он произносит это ровно, будто читает доклад. Но в этой ровности — такая бездна боли, что мне хочется закричать. Я instinctively протягиваю руку, но останавливаюсь в сантиметре от его руки, лежащей на скамейке.

— Мой отец… — начинаю я, но он перебивает.

— Твой отец был одним из совладельцев. Не главным, но одним из. Они знали, что оборудование изношено, что проводка — смерть. Но чтобы не тратиться на ремонт, они отключили сигнализацию. Заблокировали запасные выходы «в целях экономии». А когда начался пожар… — он замолкает, его челюсть напрягается. — Они всё списали на халатность моего отца, начальника смены. На несчастного «пьяного мастера». Архивные документы, которые доказывают обратное, должны были исчезнуть. Но их спасли. И они все эти годы ждали.