Я не помогаю ему. Позволяю ему это делать. Позволяю снимать с меня слои одежды, как будто он снимает с меня и все роли: дочери, студентки, пешки в игре моего отца. Под блузкой — простое чёрное бельё. Он замирает на секунду, его взгляд скользит по моей коже, и я вижу, как в его глазах смешиваются желание и боль.

— Ты прекрасна, — шепчет он, и это не комплимент. Это констатация факта, от которого ему самому невыносимо.

Он снимает блузку совсем, позволяет ей упасть на пол. Его руки скользят по моим плечам, предплечьям, находят мои ладони и сжимают их. Потом он подносит мои пальцы к своему лицу, прижимает их к щеке, к губам, целует каждую костяшку. Этот жест такой интимный, такой уязвимый, что у меня на глаза снова наворачиваются слёзы.

Я повторяю его движения. Расстёгиваю его рубашку, касаюсь тёплой кожи под ней, чувствую шрамы — старые, неровные. Следы той жизни, о которой я ничего не знала. Он позволяет мне всё. Не торопит, не доминирует. Сегодня мы равны. Две одинокие души в пустом пространстве.

Когда мы остаёмся совсем без одежды, он просто стоит и смотрит на меня. Свет из окна рисует серебристые линии на его теле — на напряжённых мышцах плеч, на плоском животе. Он красив. Неидеально, по-мужски, по-настоящему красив. И в этой красоте — такая глубокая печаль, что мне хочется обнять его и никогда не отпускать.

Он подходит ближе, и теперь наши тела соприкасаются по всей длине. Кожа к коже. Тепло к теплу. Я чувствую биение его сердца у своей груди — частое, тревожное. Он обнимает меня, и его объятие не сковывает, а заключает в кокон, защищает от всего мира, который завтра ворвётся сюда и разрушит всё навсегда.

— Алиса, — шепчет он мне в волосы. — Прости меня. За всё.

— Молчи, — отвечаю я, целуя его шею, чувствуя солёный вкус его кожи. — Сегодня — без слов. Только ты и я.

Он подхватывает меня на руки — легко, как будто я ничего не вешу, — и кладёт на кровать. Бельё холодное, но его тело — горячее. Он ложится рядом, не накрывая меня собой сразу, а просто глядя в глаза. Его рука касается моего лица, проводит по брови, по скуле, по губе.

— Я боюсь сделать тебе больно, — признаётся он, и в его голосе неподдельный страх.

— Ты не сделаешь, — говорю я и сама веду его руку ниже, к животу, к тому месту, где уже всё внутри сжимается и пульсирует от ожидания. — Я хочу этого. Хочу тебя. Сегодня. Прямо сейчас.

Это становится последним доводом. В его глазах что-то сдаётся, ломается, и на смену осторожности приходит та самая ярость, но направленная не на разрушение, а на обладание, на соединение, на попытку через физическую близость преодолеть ту пропасть, что разделяет нас по праву рождения.

Его поцелуи становятся глубже, увереннее. Его руки исследуют моё тело — не как собственник, а как первооткрыватель, благоговеющий перед каждой новой деталью. Когда он касается меня там, в самой сердцевине, я вздрагиваю и глухо стону. Всё во мне уже влажно, готово, открыто для него. Он чувствует это, и его собственное дыхание срывается.

— Я не могу больше ждать, — хрипло говорит он, и в его голосе мука и желание.

— И не надо, — шепчу я в ответ, обвивая его шею руками.

Он входит в меня медленно, давая привыкнуть к каждому сантиметру. Это не больно. Это… наполнение. Физическое и эмоциональное одновременно. Когда он полностью внутри, он замирает, опустив голову мне на плечо. Я чувствую, как он дрожит. Как дрожу я.

— Алиса… — мой имя на его губах звучит как молитва и как проклятие.

— Я здесь, — говорю я, проводя руками по его спине, чувствуя, как напряжены мышцы под моими пальцами. — Я с тобой.

Это становится сигналом. Он начинает двигаться. Сначала осторожно, потом всё увереннее, находя свой ритм, а я нахожу свой. Нет спешки, нет грубости. Есть только это глубинное, почти мистическое единение, когда два тела движутся как одно, пытаясь в этом древнем акте найти то, что невозможно найти в словах — прощение, забвение, спасение.

Я теряю счёт времени. Мир сужается до этой комнаты, до этой кровати, до его тела во мне, до его губ на моих, до его взгляда, который не отрывается от моего лица. Я вижу в его глазах всё: и боль прошлого, и ужас будущего, и ту искру чего-то светлого, что зажглось между нами вопреки всему. И я понимаю, что люблю его. Люблю этого сложного, сломленного, опасного мужчину, пришедшего разрушить мой мир. Люблю, зная, что завтра он уйдёт. Люблю, потому что не могу иначе.

Волна удовольствия нарастает где-то глубоко внутри, медленно, неотвратимо. Я не пытаюсь её сдержать. Позволяю ей накрыть меня с головой, и в момент, когда всё внутри сжимается и взрывается тихим, сдавленным криком, я вижу, как его лицо искажается мукой наслаждения, и он, наконец, закрывает глаза, произнося моё имя в последний раз, прежде чем его собственное тело вздрагивает в кульминации.

Он остаётся лежать на мне, тяжёлый, весь мокрый, его дыхание горячее у моего уха. По его спине бегут мурашки. Я обнимаю его, глажу по волосам, шепчу что-то бессвязное, утешающее. Мы лежим так, слившись воедино, и слушаем, как наши сердца постепенно успокаиваются.

Никто не говорит «я люблю тебя». Эти слова сейчас будут звучать как насмешка и как приговор. Но они висят в воздухе, невысказанные и от этого ещё более весомые.

Постепенно реальность начинает возвращаться. Холод комнаты. Запах наших тел. Осознание того, что наступило утро. Что время вышло.

Он медленно отрывается от меня, его движение полное нежелания. Садится на край кровати, спиной ко мне. Его спина прямая, плечи напряжены. Он снова стал тем Марком Вольновым, который должен завершить дело.

— Скоро рассвет, — говорит он глухо, глядя в окно, где ночная чернота уже начинает сереть. — Контейнер грузят в шесть.

Я сажусь, натягиваю на себя простыню. Внезапный холод пробирает до костей.

— И что ты будешь делать? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Он оборачивается. Его лицо — маска решимости, под которой всё ещё проглядывает та боль, что я видела ночью.

— Я должен быть там. Довести до конца. — Он делает паузу. — А ты… ты должна вернуться домой. Забыть обо всём, что было. Сказать, что ночевала у подруги. Жить своей жизнью.

— Забыть? — я издаю короткий, безрадостный смешок. — Ты думаешь, я смогу забыть?

— Ты должна, — говорит он жёстко, и в его голосе снова звучит тот самый профессор, не терпящий возражений. — Это будет лучше для тебя. После того как всё вскроется… тебе будет тяжело. Твоя жизнь изменится навсегда. Но ты сильная. Ты справишься.

Он встаёт и начинает одеваться. Каждое его движение отдаляет его от меня, возвращает в роль мстителя. Я смотрю на него, и сердце разрывается на части.

— А ты? — мой голос дрожит. — Что будет с тобой?

Он застёгивает ремень, не глядя на меня.

— Я исчезну. Марк Вольнов должен исчезнуть. У меня есть другой паспорт, другие документы. Деньги. Я уеду.

— Навсегда? — слово вырывается шёпотом.

Он наконец поднимает на меня взгляд. И в его глазах я вижу прощание.

— Навсегда.

Он одевается, я медленно следую его примеру. Мы больше не касаемся друг друга. В комнате пахнет сексом и горем.

У выхода он останавливается, берёт меня за подбородок, заставляет посмотреть на себя.

— Спасибо, — говорит он тихо. — За эту ночь. За то, что была настоящей. Это… это больше, чем я заслуживал.

После он везёт меня в мой район города, целует в последний раз. Коротко, по-сухому, в губы. Потом даёт по газам и уезжает не оглядываясь.

Я остаюсь стоять посреди пустой улицы. Рассвет становится ярче, окрашивая город в холодные, пепельные тона.

Всё кончено.

(Алиса)

Солнце уже полностью взошло, город просыпается, не подозревая, что для меня он только что умер. Я ловлю такси и говорю адрес. Не домой. В офис отца.

Я не могу просто вернуться и притворяться, что ничего не произошло. Не могу ждать, когда грянет гром. Если что-то и можно сделать — нужно сделать сейчас.