Первый поцелуй — просто прикосновение. Лёгкое, почти невесомое соприкосновение губ. Вопрос. Испытание. Её губы мягкие, податливые, сладкие. Она замирает, и я чувствую, как дрожь пробегает по её телу. Это длится мгновение — хрупкое, прозрачное, как утренний иней.

Я отрываюсь на сантиметр, чтобы увидеть её реакцию. Её глаза всё ещё закрыты, губы приоткрыты. Она выглядит потерянной, ошеломлённой. И прекрасной. М-м-м... Попробовав единожды, невозможно отказаться.

— Алиса... — снова шепчу я, и это становится сигналом.

— Она тянет свои руки мне навстречу, скользит своими пальчиками по моим предплечьям, поднимаясь выше, к плечам и шее.

Второй поцелуй уже не вопрос. Это утверждение. Её руки запутываются в моих волосах, она притягивает меня ближе, и нежность взрывается яростью. Голод, который копился в нас все эти дни, прорывается наружу сметающим всё вокруг цунами. Она отвечает мне с такой же силой и напором, язык Алисы встречается с моим в древнем как мир танце, стараясь доказать своё право на меня и в то же время показывая податливость и желание принадлежать.

Для нас сейчас ничего нет кроме тёмного салона моего автомобиля. Я пью с губ её вкус, нежный, с кофейной пенкой и ванильным послевкусием, дышу её стонами, которые она пытается заглушить, прижимаясь ко мне. Мои руки скользят по её спине, чувствуя под тонкой тканью платья каждый позвонок и проступающее очертание границ нижнего белья. Я не могу держать себя в руках, я сейчас сойду с ума. Её запах, её звуки, её тело, прижавшееся ко мне в тесном кресле, — всё это оглушающий и выбивающий из этого мира удар под дых, он сбивает с ног, заставляет на мгновение умереть, чтобы потом разгореться с новой более яростной силой.

Алиса отрывается от меня на секунду, чтобы перевести дыхание, её лоб прижат к моему. Глаза по-прежнему закрыты.

— Марк... — её шёпот обжигает кожу, и я чувствую, как она дрожит, как волнами по её коже проносятся ледяные мурашки и сменяющий их жар.

— Молчи, не надо слов, просто будь, — глухо говорю я и снова целую её, глубже, отчаяннее, чувствуя, как тает последний лёд внутри меня, рука сама ложится на её колено, на тонкий шёлк платья, чувствую, как она вздрагивает, но не отстраняется, наоборот, её пальцы впиваются в моё предплечье.

Это безумие. Предательство всего, ради чего я жил и работал последние годы. Но сейчас мне нет дела до сделки, до груза, до мести или денег. Есть только она. Только этот поцелуй в ночи, который чувствуется как единственная правда во всей моей лживой жизни.

Я отрываюсь, чтобы перевести дух. Мы оба дышим так, словно пробежали марафон. Её губы распухли, глаза блестят в полумраке.

— Мы не должны этого делать, — выдыхает она, но её руки всё ещё обвивают мою шею.

— Знаю, — целую я её снова, коротко и влажно. — Но я не могу остановиться.

И это чистая правда. Впервые за долгие годы я не хочу просчитывать последствия. Я просто хочу этого. Хочу её. Прямо сейчас. Прямо здесь. Я не хочу останавливаться.

Моя горячая ладонь скользит на внутренней стороне её бедра, поднимаясь от колена туда, где сейчас всё должно трепетать и пульсировать от желания. Я наводил справки об этой девочке. Она уже опытная в межполовых отношениях, её не удивишь и не смутишь демонстрацией мужского желания, но всё же мне не хочется врываться в неё грубо, и я лёгким движением приближаюсь к заветной точке схождения её бёдер.

— Нет, я... я...

Не обращаю внимания на её сопротивление. Сопротивляется сейчас не она, а её «правильное» воспитание. Её тело вразрез словам кричит о том, как ему хочется гореть и взрываться от горячих откровенных ласк. Алиса сжимает бёдра, не давая мне подняться выше, но для меня это не преграда. Она напрягается изо всех сил, но моя сила превосходит её в разы. Я продолжаю буравить тесное пространство между её ног ладонью, медленно, но верно подбираясь к трусикам этой девочке. Как только я коснусь её там, эта девочка растает. Точно растает и потечёт. Она сама это понимает, оттого сопротивляется ещё отчаяннее.

— Марк, я не хочу так... — выдыхает она, когда мои пальцы, наконец, заползают под тонкую ткань трусиков и проводят по мокрым и набухшим от возбуждения губкам. — Отпусти... Я не готова...

Её слова «я не готова» повисают в воздухе, смешиваясь с прерывистым дыханием. Но тело Алисы говорит обратное, влажное, горячее, трепещущее под моими пальцами. Это классическое противоречие, которое я изучал в психологии: вербальное отрицание при невербальном согласии.

Я замираю, не убирая руки. Мой палец всё ещё лежит на её набухшей плоти, чувствуя каждую пульсацию.

— Ты врёшь, — тихо говорю я, глядя в её расширенные зрачки. — Твоё тело не врёт. Оно кричит о готовности. Отпусти сомнения, доверься себе.

Она пытается сжать бёдра сильнее, но это лишь усиливает давление на мои пальцы. По её лицу разливается алая краска стыда и возбуждения.

— Я... мы не должны... — её голос срывается, когда я провожу пальцем вдоль её щели, собирая влагу.

— Мы уже перешли все «не должны», — напоминаю я ей. — С того самого момента, как ты села в эту машину. С нашего жадного поцелуя.

Мой палец находит её клитор, маленький, твёрдый бугорок, вздрагивающий от прикосновения. Она закидывает голову на подголовник с глухим стоном, её веки смыкаются.

— Видишь? — шепчу я, продолжая нежные круговые движения. — Ты не хочешь, чтобы я останавливался. Ты боишься не меня, а себя. Своей похоти. Своего безудержного желания.

— Прекрати... — но это звучит как мольба, а не приказ.

Я наклоняюсь и захватываю её губы в новый поцелуй, заглушая её протесты. В то же время мой палец входит в неё медленно, всего на одну фалангу. Она вздрагивает всем телом, её ногти впиваются в кожу моих плеч.

Она тесная. Горячая. Влажная. И абсолютно податливая.

Медленно изучаю рот Алисы изнутри, я ласкаю её язык, борясь с противостоянием, чуть отступаю, провожу по дёснам, по ровному ряду зубов, снова подаю вперёд, доказывая ей самой её дикое желание.

Отрываюсь от её губ, чтобы вдохнуть и увидеть её лицо. Чтобы наблюдать, как исчезает последнее сопротивление, сменяясь чистым, животным наслаждением.

— Ты видишь? — снова говорю я, начиная ритмичные движения пальцем. — Ты создана для этого. Для нас.

Её дыхание становится прерывистым, бёдра начинают непроизвольно раскрываться и двигаться в такт моим толчкам. Она больше не сопротивляется. Её руки отпускают мои плечи и скользят вниз, цепляясь за мою рубашку.

— Марк... — это уже не протест, а признание.

Я добавляю второй палец, растягивая её, погружаясь глубже, готовя её к чему-то большему. Она тихо стонет, и её тело изгибается в дугу.

Именно в этот момент я ловлю себя на мысли, что забыл обо всём: о плане, о грузе, о подписанных соглашениях с людьми, которые не потерпят отмены договорённостей. Есть только она. Только этот момент. Только её глаза, полные слёз от переполняющих чувств, и её тело, трепещущее в моих руках.

И я понимаю — это уже не часть плана. Это совсем другое. Опасное. Настоящее. Сметающее и повергающее в руины всё то, что я так долго строил.

Но остановиться уже невозможно.

Её тихий стон, когда я ввожу второй палец, звучит для меня как манящий неимоверной силой призыв. Сопротивление окончательно тает, её бёдра начинают двигаться в унисон с моими руками, сминая шёлк платья по кожаному креслу. Я чувствую, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг моих пальцев, и понимаю — она близка.

— Посмотри на меня, Алиса, — приказываю я тихо, но твёрдо.

Её веки медленно поднимаются. В глазах — не стыд и не страх, а тёмная, бездонная жажда, зеркально отражающая мою собственную.

— Я хочу видеть твои глаза, когда это случится, — ускоряю движения пальцев, мой взгляд прикован к её губам, полуоткрытым в беззвучном стоне, к мерцающим капелькам пота на её висках, к пульсирующей венке на нежной шее.

Пальцы Алисы крепко впиваются в кожу моих запястий, но уже не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, прижать ближе. Её дыхание срывается на высоких, прерывистых нотах.