Я слушаю, и мир вокруг медленно рассыпается на куски. Папины рассказы о тяжёлом начале, о рисках, о том, как «приходилось идти на жёсткие решения»… Всё это обретает новый, чудовищный смысл.

— И ты… ты пришёл за местью, — шепчу я.

— Я пришёл за справедливостью, — поправляет он, и в его глазах вспыхивает тот самый огонь, который я видела в день нашего первого занятия. — Чтобы очистить имя моего отца. Чтобы все узнали, кто на самом деле виноват в тех смертях. «Груз 734» — это архив. Оригиналы.

Я медленно вытаскиваю из кармана смятую распечатку. Разворачиваю её и показываю ему. Свет фонаря падает на мелкие буквы в углу.

— «П.Ф. Копии. Оригиналы — в сейфе 3А», — читаю я вслух. — Это… это в кабинете отца в офисе.

Марк замирает. Его взгляд прилипает к бумаге, потом медленно поднимается на меня.

— Откуда? — его голос становится опасным, тихим.

— Он сам дал мне доступ. К внутренней сети. Где всё красиво оформлено. Я нашла это случайно. — Я делаю паузу, глотая комок в горле. — Он проверял меня, Марк. Или играл со мной. Или… он знал обо всём с самого начала.

Мы смотрим друг на друга, и в его глазах я вижу то же самое смятение, что и в моих. И страх. Страх, что мы оба были пешками в игре, правила которой знал только один человек — Александр Ярославцев.

— Что мы будем делать? — спрашиваю я, и мой голос звучит как голос ребёнка, который заблудился.

Он не отвечает. Просто смотрит на меня. Долго. Пристально. Потом медленно поднимает руку и касается моей щеки. Его пальцы холодные, но прикосновение обжигает.

— Я не знаю, — честно говорит он. — Я ничего не знаю, кроме одного. Ты — единственное, что было настоящим во всей этой лжи. И я…

Он не договаривает. Но ему и не нужно. Всё написано в его глазах. Боль. Жалость. Желание. И что-то ещё, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Увези меня отсюда, — говорю я, не думая, повинуясь какому-то глубинному, животному инстинкту. — Куда угодно. Только не оставляй одну.

Он медленно кивает. Его рука скользит с моей щеки на затылок, он притягивает меня к себе, и наши лбы соприкасаются. Мы сидим так, дышим одним воздухом, и в этом нет страсти, есть только отчаянная потребность в близости, в спасении от леденящего ужаса реальности.

— Поедем, — шепчет он мне в губы. И в этом слове — и обещание, и прощание.

(Марк)

Мы едем по ночному городу, и я не знаю, куда. Просто веду машину, руки сами помнят дорогу. Она сидит рядом, прижавшись лбом к стеклу, и молчит. Её молчание громче любых слов. В нём — шок, боль, и та самая взрослая решимость, которая заставляет меня гордиться ею и ненавидеть себя одновременно.

Я сворачиваю на знакомую улицу, к своему дому. Не к тому показному особняку, а к той самой квартире, которую снял, когда только приехал сюда. Безликой, временной, как и я сам. Ничего личного. До неё.

Мы поднимаемся на лифте, и тишина давит на уши. Я открываю дверь, впускаю её внутрь, включаю свет. Она останавливается на пороге, оглядываясь. Пространство выдает меня с головой: минимализм, стерильность, ни одной фотографии, ни одной безделушки. Жилище призрака.

— Здесь… пусто, — говорит она тихо, снимая пальто. Я вешаю его, наши пальцы почти касаются.

— Я никогда нигде не остаюсь надолго, — отвечаю я, и это тоже признание. — После того пожара… не к чему было привязываться.

Она подходит к окну, смотрит на огни города. Её силуэт такой хрупкий на фоне огромного, безразличного мира.

— И ты всё это время… жил с этим? — она не оборачивается.

— Да.

— И ненавидел моего отца.

— Да.

— А теперь? — она поворачивается ко мне, и её лицо бледное, но спокойное. — Теперь ты ненавидишь меня?

Вопрос бьёт прямо в солнечное сплетение. Я иду к ней, не в силах больше держать дистанцию.

— Нет, — говорю я, останавливаясь так близко, что чувствую её дыхание. — Нет, Алиса. Я ненавидел идею тебя. Дочь Ярославцева. Красивую, избалованную, глупую куклу. Но ты… ты сломала все мои представления с первой же минуты. Ты упрямая, умная, ты борешься. Ты не кукла. Ты живая. И я… я не смог удержаться.

Я вижу, как по её щекам катятся слёзы. Беззвучные. Она не пытается их смахнуть.

— Завтра ты всё разрушишь, — шепчет она. — Ты отправишь этот контейнер, и имя моего отца будет опозорено. Его посадят. Всё, что он строил…

— Всё, что он строил, стоит на костях, — резко прерываю я её, и моя собственная боль прорывается наружу. — На костях моего отца, который был честным работягой. На костях моей матери, которая шила на его фабрике с шестнадцати лет. На костях Сары, которая была совсем ребёнком, Алиса! Ребёнком! Она хотела посмотреть, где работает мама… — голос срывается, в горле ком, отворачиваюсь, сжимая кулаки.

Я чувствую её руку на своей спине. Лёгкое, робкое прикосновение.

— Прости, — слышу я её шёпот. — Я не знала. Он никогда… он никогда об этом не говорил.

— Он и не мог говорить, — говорю я, оборачиваясь к ней. Её лицо в слезах, искажено страданием. За меня, за неё, за всё это чудовищное переплетение судеб. — Потому что он был частью этого. И теперь у меня есть шанс всё исправить. Очистить имя моей семьи. Дать им покой.

— А что даст покой тебе? — она смотрит на меня сквозь слёзы, и в её взгляде — не обвинение, а жалость. Та самая, от которой становится невыносимо больно. — После того как ты отомстишь… что останется у тебя? Только пустота. Как здесь.

Она обводит рукой комнату. И она права. Абсолютно права. Месть была топливом, которое горело во мне все эти годы. А когда оно прогорит, что будет греть мою душу?

— У меня будет правда, — говорю я, но это звучит слабо, как оправдание.

— А я? — её вопрос висит в воздухе. — Я буду частью этой правды? Дочка преступника, которую использовали для мести?

Я не могу этого вынести. Я беру её лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя.

— Я не использовал тебя. Не так, как думаешь. Да, вначале… это был план. Близость к дочери — близость к отцу. Но потом всё перевернулось. Ты перевернула всё. Эти чувства… они настоящие. Они — единственное настоящее, что у меня есть. И они же — моя слабость. Моё предательство.

— Чьё предательство? — она кладёт свои руки поверх моих.

— Памяти Сары. Моей матери и отца. Самого себя. Я должен был быть холодным. А я…

Я не договариваю. Не нужно. Она всё видит. Всё понимает. И вместо того чтобы оттолкнуть, она поднимается на цыпочки и целует меня.

Этот поцелуй не похож ни на один из наших предыдущих. В нём нет ярости, нет игры, нет вызова. В нём есть горечь, прощение, отчаяние и такая невыносимая нежность, что у меня подкашиваются ноги. Я обнимаю её, прижимаю к себе, чувствую, как её тело приникает ко мне, ища защиты и тепла, которое я, возможно, никогда не смогу дать по-настоящему.

Мы стоим так, посреди пустой квартиры, в свете уличных фонарей, и целуемся, как будто это последний поцелуй в нашей жизни. И, возможно, так оно и есть.

Когда мы наконец разъединяемся, чтобы перевести дыхание, она смотрит на меня мокрыми от слёз глазами.

— Останься со мной сегодня, — говорит она. Не просит. Просто предлагает. — Не как мститель. Не как профессор. Как Марк. Хотя бы на одну ночь.

И я понимаю, что не смогу отказать. Это мой последний шанс. Последняя ночь перед тем, как стать призраком. Перед тем, как всё закончится.

Я медленно киваю.

— Да.

(Алиса)

Он ведёт меня в спальню. Здесь так же пусто и безлико, как в гостиной. Большая кровать с серым бельём, ни одной картины на стенах. Комната человека, который не живёт, а ночует.

Он останавливается передо мной и просто смотрит. Его взгляд тяжёлый, пронизывающий, будто он пытается запомнить каждую черту моего лица. Потом он поднимает руки и начинает медленно расстёгивать пуговицы на моей блузке. Его пальцы не дрожат, но в каждом движении — такая сосредоточенная нежность, что у меня перехватывает дыхание.