Всё. Сегодняшний вечер подошёл к концу. Следующая наша встреча будет завтра, на паре мировой экономики, которую я буду вести в её универе.

Я запуталась, так сильно запуталась, что абсолютно не понимаю, как и на что реагировать.

Придя домой после машины Марка, я ощущаю, будто от меня кусок отрезали и оставили там, в тёмном пахнущем кожей и мужским парфюмом салоне. Поднимаюсь к себе в комнату, закрываюсь изнутри и зажигаю свет. Яркие лампы светят, заставляя прикрыть глаза и почувствовать себя нечистой, обляпанной, запачкавшейся в грязи.

Ловлю внутри себя эти мысли и отгоняю, пытаясь рассуждать логически. Я сейчас не сделала ничего ужасного. Да, я позволила ему зайти чуть дальше, чем следовало, но зато он ограничил дальнейшее. Он нажал кнопку стоп. Марк не дал мне сделать то, о чём я бы сейчас сильно пожалела.

Подхожу к окну и смотрю туда, где под деревом стоит его машина. Мне плохо её видно, но всё же очертания читаются. Поднимаю руку вверх и вижу мгновенный отклик: он коротко моргает фарами. Он меня видит. Не уехал. Чего-то ждёт…

«Заканчивай сейчас, не то будет слишком поздно!» — сразу вспоминаются слова матери.

А что если это знак. Знак того, чтобы не слушать отчаянно бьющееся сердце, а включить холодную голову, как мама. Ведь она всегда и во всём голый расчёт, а мы с папой импульсивные. Мама частенько напоминает папе, что в том, чего он достиг, есть её непосредственный вклад. Может прислушаться к ней, а не распахивать сердце перед практически незнакомым, да и не позволяющим себя узнать мужчиной?

Зашториваю окно и иду в душевую. Надо смыть с себя его запах, смыть ощущение прикосновений, его поцелуи. Прикрываю глаза от наслаждения, вспоминая губы Марка. Даже сейчас, когда его нет рядом, моя голова кружится от того, что было только что в машине. Мне хочется ещё… ещё больше… ещё глубже и не переставая…

Фантазия о том, как он отключает тормоза и берёт меня в тесном салоне авто, накрывает с головой. Я не хочу открывать глаза, хочу остаться там с ним и не возвращаться в реальность. Марк воздействует на меня каким-то непонятным гипнотическим воздействием, от которого так трудно убежать. Врубаю горячую воду, забираюсь в поддон и закрываю створки, подставляя голову под упругие струи.

Пусть вода всё смоет. Она горячая, почти обжигающая, но не справляется с задачей. Прикосновения Марка будто впитались в кожу, в память тела. Я с силой тру мочалкой плечо, где его пальцы оставили невидимые следы, но ощущение его ладони только становится ярче. Закрываю глаза и снова вижу его взгляд в полумраке машины. Нежный и голодный одновременно. Слышу свой собственный стон, который я пыталась подавить. Стыд и желание борются во мне, оставляя после себя только путаницу и тяжесть в груди.

Вытираюсь, надеваю пижаму, ложусь в постель. Но сон не идёт. Ворочаюсь, встаю, снова ложусь. Простыни кажутся колючими, подушка неудобной. В голове карусель из вопросов без ответов.

Почему он остановился? Что он на самом деле чувствует? Почему он до сих пор там, внизу?

Встаю и иду вниз за водой. В горле пересохло, сердце всё ещё бешено колотится. Включаю свет на кухне и замираю. Мама стоит у окна. В её руке широкий бокал с янтарным виски. Она не поворачивается, но я знаю, она чувствует моё присутствие.

— Не спится? — её голос тихий, спокойный, но в нём слышится напряжение.

— Воды хотела попить, — бормочу я, направляясь к фильтру.

Мама медленно поворачивается, опираясь о подоконник. Её лицо кажется бледным и уставшим, но губы растянуты в тонкой, знающей улыбке.

— Воды? — она поднимает бокал. — Может, чего-то покрепче? Успокаивает.

— Нет, спасибо, — отказываюсь я, наливаю воду и собираюсь уйти, но мама преграждает мне путь к выходу.

Её взгляд скользит по моему лицу, по мокрым волосам, по застёгнутой на все пуговицы пижаме.

— Алиса, — говорит она, и её голос становится мягким, почти сочувствующим. — Вольнов с тобой играет.

Я пытаюсь пройти мимо, но её рука мягко, но настойчиво останавливает меня.

— Я бы разрешила тебе поразвлечься с ним. Он красив, умён, и с ним, наверное, очень жарко в постели. Но не думаю, что он ограничится весёлыми потрахушками. Ему нужно что-то ещё, — она делает глоток виски, её глаза не отрываются от меня. — Что-то, чего не может дать ему твой отец. Но можешь дать ты.

Моё сердце замирает. В голове проносятся обрывки разговоров, его вопросы о работе отца, его интерес к нашему дому...

— Подумай, — продолжает мама, её голос становится тише, но от этого ещё более пронзительным. — Он тебя ещё ни о чём не просил? Не просил посмотреть какие-нибудь бумаги отца? Не интересовался его планами? Не предлагал «помочь» с каким-нибудь проектом?

Я молчу, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он предлагал. Проект по логистике... Мама видит моё замешательство, и её улыбка становится печальной.

— Я именно об этом. Будь умницей, дочка. Не позволяй ему использовать тебя. Ни как женщину. Ни как дочь Александра Ярославцева.

Она отходит от меня, давая пройти. Я стою, сжимая стакан с водой так, что пальцы белеют. Её слова падают, как камни, в омут моих сомнений, и на поверхности расходится рябь страха.

Она права. Она всегда бывает права. Когда мама так говорит, отец её слушает. А что делать мне?

Ведь она не видела его глаза. Его нежность. Его «ты заслуживаешь большего».

Поднимаюсь в свою комнату, но теперь не одна. Со мной тяжёлый, холодный груз материнских слов. Ложусь в постель и смотрю в потолок. Сон не идёт.

И вдруг мой телефон вибрирует на прикроватной тумбе.

Сообщение от Марка: «Хочу, чтобы ты всегда была рядом. Сладких снов, Алиса».

И тут я понимаю, что ждала именно этого, что в этих словах истинная правда. Я не хочу верить в то, что говорила мне сейчас мама. Я хочу верить в то, что он мне написал. Тревога отступает, меня подхватывает на руки нежное ощущение неги, и я погружаюсь в сон.

Утро врезается в сознание резким светом из-за штор и назойливым гулом моторов под окном. Я не выспалась. Вернее, я не спала. Тело помнит каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стук сердца в тесном салоне его машины. Пальцы сами тянутся к губам, ища след его поцелуя, но находят только сухую, потрескавшуюся кожу.

«Хочу, чтобы ты всегда была рядом».

Смс горит на экране телефона, как обжигающий уголь. Я перечитываю его в сотый раз, и каждый раз внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок надежды. А потом приходит голос матери, холодный и чёткий, как лезвие: «Он использует тебя».

Кто из них прав? Моё тело, которое до сих пор trembles при одном воспоминании? Или её голос, в котором я слышала не ревность, а уверенность, граничащую со знанием?

На пару к нему я надеваю самый простой, почти аскетичный свитер и джинсы. Никакого намёка на ту девушку с распущенными волосами и разбитыми губами. Надо собраться. Вернуть себе контроль.

Аудитория гудит, как улей, но когда он входит, наступает тишина. Марк Ибрагимович Вольнов. Не тот мужчина с бархатным голосом из машины, а профессор. Строгий, собранный, в очках, от которых взгляд кажется ещё более нечитаемым. Он не смотрит на меня. Не ищет меня глазами в толпе. Он раскладывает конспекты на кафедре, и его пальцы, те самые, что вчера касались меня с такой смесью нежности и жадности, теперь просто поправляют стопку бумаг.

Но когда он начинает говорить, его голос, низкий и властный, проходит прямо сквозь меня. Каждое слово — это прикосновение, от которого по коже бегут мурашки. Я сижу, вжавшись в спинку стула, и стараюсь дышать ровно. Смотрю в тетрадь, но вижу не графики, а его глаза в полумраке, полные того же смятения, что и мои.

— Ну, надо же, — слышу я шёпот Карины, она пристроилась рядом, её локти нагло лежат на моём столе. — А у нашей снежной королевы, кажется, началась оттепель. Ты на него пялишься, как голодный кот на сметану. И щёчки пунцовые.