Миссис Танака ахнула, прижав ладонь ко рту. Ее лицо исказилось гримасой чистого, животного отвращения.

— Выключи! — прошипела она, хватая мужа за рукав. — Немедленно выключи это, Сато! Это кошмар! Что они с ним сделали? Что он с собой сделал?!

Мистер Танака не шевелился. Он не видел монстра. Он смотрел на экран глазами капитана, тридцать лет водившего суда через шторма. Он видел идеальную аэродинамику щупалец, мгновенную смену камуфляжа, абсолютное слияние со стихией. Он видел не чудовище. Он видел абсолютное оружие. Против такой силы не было защиты. Никакой. Его мир — мир прочных корпусов, предсказуемых карт и ясных правил — рушился на его глазах, и в его молчании стоял грохот всей его жизни, идущей ко дну.

Ами не дышала.

Она не видела ни отвращения матери, ни ужаса отца. Ее взгляд был прикован к существу на экране. И в ее глазах не было страха. Там горело восхищение.

Она видела не уродство. Она видела совершенство. Каждое движение было выверено, лишено малейшего усилия. Каждое изменение кожи — не мутация, а высшая форма самовыражения. Это была красота, холодная и безжалостная, как сама глубина. Красота абсолютного контроля.

И тогда в памяти всплыл его голос, тихий и усталый, еще с «Колыбели»: «Ты всегда держишь себя в ежовых рукавицах, Ами. Боишься собственной силы».

Она сжимала колени под столом так, что пальцы белели. Она смотрела на это переливающееся чудо и чувствовала, как внутри нее что-то щелкает. Не страх. Не отторжение. Признание.

Столкнувшись с бездной, можно отшатнуться. Можно застыть в ужасе. Ами же посмотрела в нее — и сделала шаг вперед.

Она молча отодвинула стул. Скрип дерева прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине комнаты.

— Ами? — испуганно окликнула её мать.

Отец не проронил ни слова. Он лишь смотрел на неё, и в его взгляде читалось то самое молчаливое понимание капитана, видящего, как его корабль добровольно уходит в самый эпицентр шторма.

Она не оглянулась. Прошла через гостиную, распахнула дверь и вышла в тёплую, влажную ночь. Воздух был густым и тяжёлым, но с моря тянуло другим — чистым, солёным, живым дыханием. Она шла по знакомой дороге к пляжу, и каждый шаг отдавался в ней чётким, нарастающим гулом. Это был не бегство. Это было движение к себе.

Я не хочу стать тобой, — думала она, обращаясь к тому призрачному образу с экрана. Я не хочу твоей боли, твоего одиночества, твоего леденящего контроля. Но ты отодвинул предел. Ты показал, что за нашей нынешней формой скрывается не бездна хаоса, а целый океан возможностей. И я хочу найти там свою силу. На своих условиях.

Вода у берега была тёплой, почти парной. Она сбросила сандалии и вошла в прибой. Не побежала, не поплыла — погружалась медленно, ритуально, чувствуя, как волны обнимают её лодыжки, колени, бёдра. Наконец, она сделала последний шаг, и тёмная вода сомкнулась над её головой.

Тишина.

Не абсолютная — где-то вдали гудел мотор катера, плескалась рыба. Но для неё наступила тишина. Она закрыла глаза, отсекая внешнее.

«Слушайте себя», — прозвучал в памяти его многоголосый призыв.

Она не пыталась «заставить» тело измениться. Вместо этого она попыталась... услышать его. Она вспомнила их первые уроки в заливе. Его ментальные импульсы — не слова, а чистые ощущения, которые он тогда, будучи ещё человеком, с таким трудом передавал.

«Чувствуй воду не как препятствие, а как часть себя», — вспомнилось ей.

Она расслабилась, позволила телу стать тяжелым, и сосредоточилась на коже. На миллионах нервных окончаний, сообщавших ей о температуре, течении, солёности. Она искала внутри тот самый «переключатель», о котором он говорил. Не рычаг, не кнопку, а некое глубинное, клеточное знание. Ощущение, что её тело — это не данность, а чертёж, который можно пересмотреть. Она чувствовала каждую клетку, как он учил, не как владелец, а как исследователь, впервые открывающий карту собственной, неведомой страны.

Она висела в толще воды, отдавшись течению, вся — внимание, вся — ожидание. Сознание, очищенное от мыслей, было похоже на идеально настроенный приемник, вслушивающийся в тишину собственного тела в надежде уловить шепот иной программы, скрытой в ДНК.

И в этот миг наивысшей концентрации, когда граница между ее «я» и океаном истончилась почти до небытия, это пришло.

Не звук. Не образ. Не слово.

Импульс.

Чистый, несжатый пакет данных, прошивший воду и пространство, минуя уши и глаза, и возникший прямо в сознании.

В нем не было букв. Не было голоса. Было ощущение.

— Безопасность. Твердая, как скальное дно, уверенность в том, что здесь, в этой синеве, тебе ничто не угрожает.

— Одобрение. Точное, лишенное ликования, признание правильности ее пути, ее поиска.

— Уверенность. Безмятежная и неопровержимая, как факт. Уверенность в ней самой.

Это было похоже на ментальное похлопывание по плечу. Жест поддержки, лишенный всякой эмоциональной окраски. Не «я люблю тебя» и не «я скучал». А «ты на верном пути. продолжай».

Источник ощущался безошибочно. Где-то там, в темноте пролива Кии, существо, бывшее Алексей, а ныне — Архант, уловило тончайшую вибрацию ее попытки, эхо ее воли, достигшее его через миллионы соединений DeepNet. И ответило.

Это был его первый личный контакт с кем бы то ни было после трансформации. Нежный, но безличный жест поддержки от того, кто уже почти перестал быть человеком. Он не звал ее к себе. Он просто подтверждал: ее одиночество в этом поиске — мнимое. Дорога, которую она ищет, — реальна.

Импульс растаял, оставив после себя не пустоту, а прочный, незримый фундамент. Тот самый «переключатель» она не нашла, но теперь знала с абсолютной уверенностью — он есть.

Ами медленно вышла из воды. Ничего в её внешности не изменилось. Та же фигура, та же кожа. Но внутри что-то переломилось и встало на новое место, обретя незыблемую твердость. Она была спокойна. Спокойна так, как не была с самого дня «Судного луча».

Она вернулась в дом. Влажная одежда прилипала к коже, с пола струились лужицы, но ей было всё равно. Родители сидели за столом в прежних позах, будто время для них остановилось. Они смотрели на неё — мать с застывшим в глазах ужасом, отец — с тяжелым, почти физически ощутимым предчувствием.

Тишину разорвал голос отца. Тихий, сдавленный, в котором звучала боль от осознания неизбежного.

— Дочь... — он покачал головой, его взгляд был устремлен сквозь неё, в тот образ с экрана. — Это уже не человек. Это... явление.

Ами не стала спорить. Не стала оправдываться. Она встретила его взгляд и ответила с той самой ледяной, безмятежной уверенностью, что пришла к ней из океана.

— Да, отец. — её голос был ровным и твёрдым, как гранит. — И я не могу больше оставаться просто человеком. Чтобы защитить то, что я люблю... — её взгляд скользнул по лицу матери, по знакомой обстановке дома, по всему их хрупкому миру, — ...мне нужно стать явлением.

В её словах не было вызова. Не было юношеского бунта. Это было прозрение и принятие ответственности, тяжелой, как якорь. Она видела путь Арханта — путь одиночества и тотального контроля. И она выбирала не его. Она выбирала силу того же порядка, но чтобы стать не правителем бездны, а её щитом. Щитом для своего дома.

Ами стояла у окна, положив ладони на прохладное стекло. За ее спиной оставался теплый свет гостиной, запах жареной рыбы и риса, сдавленное дыхание матери и тяжелое молчание отца — весь ее старый мир, сжавшийся до размеров этой комнаты. А перед ней простиралась ночная тьма, и в ней безраздельно властвовал океан. Он был уже не угрозой, не загадкой, а единственно верным ответом.

Ее отражение в стекле было обманчивым. Снаружи все еще виднелась привычная форма, но внутри все было иначе. Импульс «тепло», пришедший из глубин, стал тем самым ключом, который она безуспешно искала в себе. Он не открыл дверь — он показал, что дверь эта существует.