Тишина после цифрового самоубийства была оглушительной. Он сидел в темноте, прислушиваясь к гулу в ушах — отзвуку отрубленных цифровых конечностей. Теперь «Марлин-2» был мертв. Чист. Безопасен. И совершенно бесполезен как убежище. Они все равно придут. Протокол обязывал. Они должны были потрогать руины руками, убедиться в его смерти.

А значит, руины должны были быть идеальными.

Он встал, и его движения в кромешной тьме были точными и выверенными. Он не включал свет. Его измененное зрение видело достаточно — тепловые следы на металле, слабые блики от воды за иллюминатором.

Он начал с главного. С пуповины. Скрытый за панелью обшивки, в герметичном отсеке, лежал единственный оставшийся накопитель. Не просто диск. Это был ковчег. Ядро Некрополя. Ключи к DeepNet. Все, что делало его Архантом. Он вынул его. Холодный титановый корпус был размером с пачку сигарет и весил как грех. Он завернул его в промасленную кожу и спрятал в другое место — в полую балку под днищем шлюпки, висевшей на шлюпбалках. Место, которое не проверят без полного разбора судна.

Затем он принялся за обстановку. Он создал не просто пустоту. Он создал легенду. На стол вернулся старый, потрепанный ноутбук. Чистый, с только что установленной системой. Но на него были бережно перенесены несколько файлов — фальшивые судовые журналы, списки поставок, личные фотографии несуществующей девушки. История Кейджи Танаки, скромного рыбака. Он оставил на клавиатуре отпечатки пальцев, специально воссозданные по данным украденного паспорта.

На столе появилась кружка с остатками холодного чая. В пепельнице — окурок. Он создал иллюзию внезапного, поспешного бегства. Бегства испуганного человека, а не расчетливого стратега.

Потом он дошел до систем связи. Спутниковый терминал был отключен. Но он не просто выдернул шнур. Он вскрыл корпус и тонким паяльником, работая почти на ощупь, имитировал короткое замыкание. Следы оплавленной платы. Запах гари. Идеальная картина внезапного выхода из строя в момент стресса.

Каждая деталь была продумана. Они должны были найти не укрепленный бункер. Они должны были найти брошенное гнездо. Испуганное животное, которое почуяло опасность и сбежало, бросив свои пожитки.

Он закончил и оглядел свою работу. Каюта дышала обманом. Она была убедительна, как театральная декорация. Она рассказывала правдоподобную, удобную для них ложь.

Он подошел к иллюминатору. Снаружи, в ночи, все так же маячили тени охотников. Они ждали. Скоро они решатся проверить свою догадку.

Алексей повернулся и прошел в кормовую часть, к аварийному люку, ведущему прямо в воду. Он больше не был привязан к этому месту. «Марлин-2» выполнил свою последнюю миссию. Он стал приманкой. Шелухой. Разменной пешкой в игре, где ставкой была его жизнь.

Он оставил за собой корабль-призрак, наполненный тишиной, ложью и одним-единственным, спрятанным в самом неожиданном месте, холодным титановым сердцем.

Они хотели найти его логово. Что ж. Он им его оставил. Теперь ему предстояло найти их.

Люк с тихим шипением закрылся за ним, отсекая «Марлин-2» — эту идеальную бутафорию, эту выдолбленную скорлупу. Он стоял по пояс в ледяной воде между причальной стенкой и бортом старого снегоуборщика, и тьма обволакивала его, как вторая кожа. Бежать? Инстинкт, древний и неумолимый, выкрикивал это слово на языке доисторического страха. Исчезнуть. Раствориться. Уйти в глубину, где не достанут никакие пеленгаторы.

Но он не был животным. Он был стратегом. И стратег должен был подавить в себе зверя.

Мозг, еще минуту назад занятый тактикой обмана, переключился на новый режим. Холодная, безэмоциональная логика, лишенная всего человеческого. Перед его внутренним взором всплыли варианты, как голые схемы.

Вариант Альфа: Бегство. Смыться в океан. Использовать свой дар, чтобы украсть новую лодку, новую личину. Преимущество: мгновенное снижение риска. Недостаток: катастрофический. Бегство — это сигнал. Подтверждение. Оно кричало бы им: «Вы были правы! Я был здесь! И я так вас боюсь, что бегу!». Они бы не успокоились. Они бы удвоили усилия, зная, что он где-то рядом, что он запаниковал. Охота перешла бы в яростную, глобальную фазу. Он менял тактическую паузу на стратегическое поражение.

Вариант Бета: Остаться. Не на «Марлине-2». Рядом. В тени. В их слепой зоне. Преимущество: контроль. Он видел бы их вблизи. Изучил бы их протоколы, их слабости, их распорядок. Он превращался из дичи в наблюдателя. В невидимого судью. Недостаток: риск. Абсолютный и смертельный. Один промах, один шорох, один луч фонаря — и игра окончена.

Он стоял в ледяной воде, и два варианта бились в его черепе, как пойманные птицы. Страх против расчета. Инстинкт против интеллекта.

И тогда расчет нанес ответный удар.

Если он останется, он сможет нанести удар. Не цифровой. Не слепой удар из темноты. Точечный. Хирургический. Он мог подстроить «несчастный случай». Убрать самого опасного из них — Райдера. Или, что еще изощреннее, сделать так, чтобы они убрали его сами. Посеять среди них панику, паранойю, заставить их стрелять по своим же теням. Он мог превратить их вылазку в кошмар, после которого они сами бы умоляли командование свернуть операцию.

Бегство давало ему жизнь. Но жизнь беглеца, загнанного зверя.

Стояние давало ему шанс. Шанс не просто выжить, а выиграть. Сломать их волю. Заставить их бояться темноты у пирса больше, чем он боялся их.

Он сделал выбор.

Он не будет бежать. Он будет охотиться на своих охотников. Он станет тем кошмаром, который придет к ним из воды, из тьмы, из их собственных раций. Он заставит их пожалеть, что они вообще нашли этот порт.

Медленно, бесшумно, он начал движение, скользя вдоль мокрого бетона причала, как тень, отбрасываемая луной, которой нет на небе. Он не уходил. Он занимал позицию.

Они искали призрака в машине. Они найдут призрака в ночи.

Он замер в нише между гранитными валунами волнореза, в двухстах метрах от «Марлина-2». Вода здесь была неподвижной и черной, как жидкий обсидиан. Холод проникал сквозь кожу, но это уже не имело значения. Его тело было лишь инструментом, сосудом для воли. А воля теперь была сосредоточена на четырех фигурах, медленно сходящих на его брошенный корабль.

Он наблюдал. Не глазами — они видели лишь размытые тени в окулярах ночного видения. Он наблюдал всем своим существом, как радар, как паук, чувствующий вибрации на паутине. И по мере того как они, осторожные и методичные, прочесывали палубу, в его сознании рождалась метафора. Чистая, как математическая формула.

Они — дельфины.

Умные. Быстрые. Стайные. Их сила — в координации. В их вечном щебете, в рациях, в их слаженных движениях. Они окружают добычу, оглушают ее, сбивают с толку. Они — воплощение коллективного разума. Предсказуемые в своей синхронности. Шумные. Их стая была их крепостью и их уязвимостью. Вырви одного — и стройная система даст сбой.

А он — акула.

Древняя. Одинокая. Молчаливая. Ее сила — в терпении. В безразличии. В способности чувствовать каплю крови в воде за мили. Она не гонится за стаей. Она ждет. Она следует на расстоянии, изучая, вычисляя слабейшего. Того, кто отобьется. Того, кто замешкается. Того, чей страх заставит нарушить строй.

И тогда она наносит удар. Один. Короткий. Смертельный.

Не в лоб. Не в яростной схватке. Из темноты. Снизу.

Дельфины могли танцевать вокруг него, щебетать, строить планы. Они могли считать себя хозяевами положения. Но они не понимали главного: они все еще были в воде. В его стихии. И пока они шумели, он уже видел слабого. Греггсона. Его пальцы нервно барабанили по прикладу оружия. Его взгляд метался. Он был самым молодым. Самых голодным до признания. И самым напуганным.

Идеально.

Акула не станет атаковать вожака. Это вызовет лишь ярость и сплочение стаи. Акула откусит самого незаметного. Того, чья потеря посеет не панику, а тихий, разъедающий душу ужас. Почему он? Он был в строю. Он был защищен. Что мы упустили?