«Они не просто грабят, — пронеслось в его голове, холодной и ясной мыслью. — Они играют в извращенную социальную игру. Одних вознесли на пьедестал палачей, других бросили в яму жертв. И все это — под соусом демократии и справедливости. Какой же идиот это придумал?»

Он чувствовал, как цифровая пропасть, в которую он заглянул, тянет его на дно, грозя захлестнуть холодом отчаяния. Но останавливаться было рано. Худшее, как он подозревал, было еще впереди.

Следующей целью Кейджи стал разрозненный, но хорошо охраняемый массив данных, помеченный тэгами «Азия», «Стабилизация», «Администрация». Его сознание, словно щуп, скользило по зашифрованным каналам, обходя виртуальные КПП и выжигая файрволы чистотой своего ментального импульса. Он искал не официальные сводки, а сырые, необработанные цифровые следы — то, что всегда оставляет после себя реальность.

Он наткнулся на скрытый стрим-архив, помеченный как «материал для психологической оценки персонала TAS». Файл был защищен сложнейшим паролем, который рассыпался в прах под напором его воли. Видео загрузилось.

Любительская съемка, камера трясется. Низкое качество, снято на мобильный телефон. Местность: пыльная равнина на фоне полуразрушенных домов в стиле «советского модерна». Где-то в Азии.

Кадр: Бесконечная вереница людей. Мужчины, женщины, даже подростки. Одутловатые лица, пустые раскосые глаза, рваная одежда. На них — не кандалы, а ошейники с мигающими красными светодиодами. Их окружают охранники в форме TAS — в основном афроамериканцы, с карабинами наперевес. Их лица не выражают жестокости, скорее — усталую, брезгливую обязанность. Один из них, молодой парень, что-то кричит, тыча автоматом в толпу:

— Шевелитесь! Демократия не строится сама собой!

Его голос срывается на фальцет. В нем слышна не злоба, а истеричная, внушенная кем-то сверху убежденность в своем праве.

Камера резко поворачивается. У подножья холма, у дороги, стоит группа белых людей в хаки и с планшетами. Британские офицеры. Они не смотрят на колонну. Один что-то помечает на карте, другой снимает на камеру старинную пагоду, явно оценивая ее как объект. Третий, с идеальными усами и в начищенных ботинках, с легкой брезгливостью отряхивает пыль с рукава.

Голос за кадром (шепот, полный ужаса): «…забрали всех… говорят, на запад, туда, где нет радиации... на новые фабрики… это наши новые хозяева… боже…»

Последний кадр: Крупный план грузовика с открытым кузовом. Внутри — не люди, а аккуратно упакованные в ящики и опилки статуи Будды, свитки, древние вазы. На ящиках — надпись: «Лот 774. Имущество к ликвидации. Аукцион «Сотбис», Лондон».

Видео оборвалось. Кейджи почувствовал прилив тошноты. Он откинулся, пытаясь отдышаться. Картина сложилась в законченную, отвратительную фреску.

Это не был хаос. Это была система. Тщательно продуманная, циничная и эффективная.

«Британцы, — мысленно прошептал он, чувствуя холод в животе. — Они не меняются. Им не нужны владения и колонии. Им нужны активы. Они несут свое «бремя белого человека» — бремя аукционного молотка и инвентарной книги. Они грабят цивилизацию, аккуратно упаковывая ее в ящики для богатых коллекционеров. А эти…»

Его внутренний взор обратился к образу молодого охранника.

«…этим внушили, что они «хозяева». Дали им униформу, власть над другими несчастными и красивую сказку про «Великое Возмездие». Сделали их надсмотрщиками в тюрьме, которую сами же и построили. И они верят. Они яростно защищают свои цепи, потому что им сказали, что это не цепи, а знаки отличия.»

Он посмотрел на экран, где замерла панель управления архивом. Где-то там были отчеты о «зачистках» храмов, о «перемещении культурных ценностей в надежные хранилища», о «трудовой мобилизации». Сухие, канцелярские термины, за которыми стояли сломанные судьбы, разграбленные святыни и море страданий.

Весь этот «Новый мировой порядок» в Азии оказался не построением нового общества. Это была гигантская, тотальная машина по перемалыванию одних людей в пыль руками других, столь же обманутых, и обогащению тех, кто остался в тени, в Лондоне и Вашингтоне, наблюдая за всем через отчеты о прибылях.

Кейджи резко вытер лицо ладонью. От информации стало физически душно. Он встал и вышел на палубу, глотнув свежего воздуха. Но ощущение грязи, липкой и въедливой, уже проникло внутрь. Он смотрел на безмятежное море, но теперь видел за ним иное — дым пожарищ, пыль разрушенных городов и пустые глаза тех, кого лишили всего во имя «демократии».

От информации из Азии становилось физически душно. Кейджи вышел на палубу, глотнул солёного ветра, пытаясь смыть с себя липкую цифровую грязь. Но долго оставаться в неведении было нельзя. Он должен был знать всё. Сжав зубы, он вернулся к ноутбуку. Теперь его целью стала Россия. Не официальная Москва, а та, что осталась за её пределами — бескрайняя, многострадальная, пожирающая сама себя.

Он полез вглубь. Не на федеральные порталы, где всё еще вещали о «стабильности» и «духе победы», а в региональные паблики, городские форумы Дальнего Востока, Сибири, Урала. Места, куда хлынули потоки беженцев и откуда ушла последняя надежда.

Первое, что он нашел, было до ужаса знакомо. Призрак, восставший из пепла истории.

САЙТ «РАБОТА В РОССИИ». РАЗДЕЛ «ВАКАНСИИ ДЛЯ НЕКВАЛИФИЦИРОВАННОГО ПЕРСОНАЛА»

Заголовок: «Требуются рабочие на весеннюю посевную кампанию в Амурской области. Мужчины, женщины. Граждане РФ и лица с ВНЖ.»

Условия: «Проживание в оборудованных полевых бараках, организованное питание. Медицинское обслуживание.»

Оплата труда: ТРУДОДНИ. Расчет по итогам уборочной страды. Высокая премиальная часть за перевыполнение плана.

Кейджи долго смотрел на это слово — «трудодни». Оно било по памяти сокрушительной силой. Рассказы бабушки о колхозах, о работе за палочки в ведомости, о голоде. Они откатились на сто лет назад. Они даже не пытаются это скрыть.

Он углубился в комментарии и чаты, куда обычные пользователи не имели доступа. Взломанный региональный чат в Telegram, город Комсомольск-на-Амуре.

User «Михалыч»: Всю зиму на расчистке рудника в Магадане этими трудоднями работал. Обещали осенью деньгами рассчитаться. Холодина, баланда как из помойки, прораб орет «Не нравится — вон за ворота, очередь из таджиков на твое место стоит!». Осенью пришел — а контора-то с деньгами слиняла в Москву. Остался я с этими палочками. Сжег их в печке. Теперь на посевную опять иду. А куда деваться? Дети жрать хотят.

User «Света с детьми»: Муж на Севере за трудодни пропал. Ни звонка, ни денег. Мне тут говорят — иди, Света, на лесоповал, там тоже трудодни дают. А детей на кого? Бабушке 80 лет. Как жить — ума не приложу. Беженцы хоть пайки бесплатные получают, а мы, русские, хуже всех.

User «Бывший инженер»: Уволили с завода. «Оптимизация». Предложили место грузчика — за трудодни. Я им говорю — вы с ума сошли? А они: «Вы же патриот? Родину в тяжелый час поднимать надо! Не нравится — освобождайте жилплощадь, у нас семьи беженцев из Китая в палатках живут, они согласны». Страна стала одним большим колхозом. Рабским трудом.

Кейджи провалился еще глубже, в сводки МЧС и внутренние отчеты социальных служб, помеченные грифом «Для служебного пользования».

ВНУТРЕННЯЯ СВОДКА МЧС ПО ХАБАРОВСКОМУ КРАЮ (ФРАГМЕНТ)

...зафиксированы многочисленные случаи алиментарной дистрофии и голодных обмороков среди неквалифицированных рабочих, занятых на восстановительных объектах и в сельском хозяйстве и получающих расчет в форме «трудодней»... Отмечается резкий рост социальной напряженности... Местные администрации не имеют ресурсов для оказания помощи... Рекомендовано запросить дополнительные фонды из центра...

Он откинулся назад. В ушах стоял звон. Он видел это. Видел бескрайние серые поля, залитые весенней грязью. Видел сгорбленные фигуры в рваной одежде, молча, под надзором таких же несчастных надсмотрщиков, бросающих зерно в холодную землю. Видел их глаза — пустые, без надежды. Видел спекулянтов, скупающих за бесценок эти самые «трудодни» у отчаявшихся, обещая когда-нибудь по ним рассчитаться.