— Но я взрослый человек! — возмущается тот же голос.

— Я тоже взрослый человек, — отвечает она без тени сомнения. — И мне приходится вас нянчить, потому что вы, как выяснилось, не способны сами за себя отвечать. Не заставляйте меня писать на вас рапорт. Вы влипнете в неприятности, а я буду злиться, что вы тратите моё время. Вопросы? Нет? Свободны.

Она разворачивается и исчезает в коридоре, оставляя после себя волну недовольного ворчания и возмущённых взглядов.

Не то чтобы у нас был выбор — мы взрослые, да, но взрослые без полноценной работы, без семейных денег на частное жильё, взрослые, которых могут выгнать из общежития за нарушение правил — и, как следствие, лишить стипендии, которая привязана к проживанию на кампусе.

Кто-то в углу бурчит, что заставит своих богатых родителей написать гневное письмо в администрацию.

Вряд ли поможет — правила для всех одни.

Может, кто-то из-за этого переведётся в другое общежитие — и очередь в душ по утрам станет хоть немного короче.

В кресле рядом с Дейзи устраивается её подруга Алисса — та самая, что учится в медшколе, я видела её пару раз на их биологических посиделках, когда заходила за Дейзи.

Они с Дейзи — единственные девушки на этаже, с кем у меня более-менее налажен контакт. Само общежитие работает по системе чередования: парням отводят первый и третий этажи, девушкам — второй и четвёртый, якобы для предотвращения «нежелательных инцидентов», что на деле означает вечную необходимость пробираться через мужские этажи, чтобы попасть в гости к кому-то.

— Какая стерва, — говорит Алисса, закатывая глаза, когда шум в комнате потихоньку стихает, и люди начинают расходиться.

Почему-то мне вдруг хочется заступиться за Лорелей, хотя сама только что мысленно проклинала её.

— Мне она, по правде говоря, даже нравится, — признаюсь я, и обе смотрят на меня как на сумасшедшую.

Дейзи фыркает.

— За что? За её искромётную, солнечную личность?

Я пожимаю плечами, обнимая колени.

— За честность. Мы все здесь полны немой ярости и обиды — заперты как в тюрьме, в клетке, подчиняемся глупым правилам. По крайней мере, она этого не скрывает, не притворяется, что мы все одна большая счастливая семья. Она делает свою работу, и всё.

— У неё, надо признать, классные стрелки, — снисходительно признаёт Дейзи, приглядываясь. — Идеально ровные. Я бы спросила, как она их делает, если бы это не выглядело как подход к разъярённому медведю, облитому мёдом.

Алисса ухмыляется, поправляя очки.

— Классная картинка. Запомню.

— Давай, признавайся, — говорит Дейзи, подмигивая Алиссе. — Я знаю, у тебя уже есть какой-то план обхода этого комендантского часа. Потому что моя любимая тусовщица никак не будет ложиться спать в десять вечера, как какая-то Золушка.

Алисса пожимает плечами, оглядываясь, не подслушивает ли кто.

— У меня была подруга, у которой Лорелей была старостой в прошлом году на другом этаже. Всё просто: официально подписываешься на выход — будто едешь домой на ночь к родителям или к родственникам. Легко. Никакого комендантского часа для «отсутствующих».

— А когда возвращаться? Спать где? — спрашиваю я, хмурясь. — Прокрадываться обратно глубокой ночью?

— Мимо этой цепной бульдожки? — Алисса качает головой. — Нет, просто ночуешь в другом месте. Обычно у того, с кем встречаешься, — если он живёт в обычном общежитии без таких строгих правил. Или у кого-то на другом этаже, где староста — пофигист и пустит переночевать на полу в общей комнате за пачку чипсов.

— Однажды я проснулась в три часа ночи в научной библиотеке, в пижаме с Чеширским котом, — добровольно признаётся Дейзи, улыбаясь при воспоминании. — Кампусная охрана в основном пофиг, лишь бы никто не умер и не устроил пожар.

Я качаю головой, тихо смеясь, несмотря на всю серьёзность ситуации.

— Мне, в общем-то, всё равно. Я не собираюсь тусить по клубам каждую ночь. Лишь бы можно было спокойно учиться в своей кровати после десяти — и ладно.

— Ты уверена? — Алисса скрещивает ноги в кресле по-турецки — люди уже почти все разошлись по комнатам, в общей осталось всего несколько человек. — Потому что у меня есть информация об одном эксклюзивном, совершенно особом маскараде в конце месяца, который может тебя заинтересовать. Если, конечно, ты хочешь немного… оживить свою студенческую жизнь.

— Это что ещё? — спрашиваю я, насторожившись.

— О боже, — выдыхает Дейзи, и её глаза загораются. — Тебе пришло приглашение? Настоящее?

Алисса ухмыляется, полная таинственности.

— Пока нет, но я надеюсь, что скоро будет. Я сейчас активно… ну, общаюсь с одним парнем изнутри.

Я потерялась, глядя на их оживлённые лица.

— Изнутри чего? Какого общества?

— Шекспировского общества, — шепчет Дейзи, прикрывая рот ладонью, будто мы заговорщики и нас могут подслушать скрытой камерой, как Тейлор Свифт и Селену Гомес на вручении премии. — Оно легендарное. Мифическое почти.

Шекспировское общество. Слова отзываются во мне странным, глубинным эхом.

— Это что, театральная труппа такая? Или литературный кружок?

Дейзи и Алисса заходятся беспомощным, сдержанным хихиканьем, как будто я только что спросила, является ли вода мокрой.

— Видимо, нет, — говорит Дейзи, отдышавшись. — Обычно мне плевать, что я не в тренде, нет ни времени, ни желания волноваться, чем занимаются популярные ребята. Но иногда, вот в такие моменты, я чувствую себя полной идиоткой, потому что не знаю таких базовых вещей. Дейзи такая же нищая, как я, такая же завалена учёбой — но она всё равно в курсе. Рассказывайте, не томите.

Алисса наклоняется через подлокотник кресла, говорит тихо, хотя комната почти пуста, только кто-то растянулся на дальнем диване и тихо похрапывает — уже спит в пять вечера после тяжёлого дня.

— Это тайное общество, очень старое. Со времён основания университета, с викторианской эпохи или около того. Очень старое, очень престижное и чертовски секретное.

— Предполагаю, они не просто сидят и не обсуждают Шекспира за бокалом вина — иначе не было бы смысла в такой секретности, — говорю я, и во мне просыпается тот самый аналитический, литературный интерес.

— Они не обсуждают Шекспира, — говорит Дейзи, и её глаза горят. — Они его живут.

Алисса кивает, подхватывая нить.

— По легенде, лет пятьдесят назад на кампусе были парень и девушка из враждующих, очень влиятельных семей — что-то вроде наших местных Монтекки и Капулетти. И они покончили с собой вместе, не видя другого выхода. После этого и появилось общество — что-то вроде контркультурного движения, протеста против условностей. В него входили студенты, а по некоторым слухам, даже преподаватели.

Мои глаза расширяются. Чёрт возьми. Это звучит слишком похоже на нашу пьесу, чтобы быть простым совпадением.

— Я слышала, у них были шикарные, безумные вечеринки и дерзкие трюки прямо под носом у университетской администрации, — добавляет Дейзи, и в её голосе слышно искреннее восхищение. — Но разве его не распустили много лет назад после какого-то скандала?

— Какие трюки? — спрашиваю я, хмурясь, пытаясь представить.

— Ничего по-настоящему плохого, не вандализм, — успокаивает Дейзи. — Например, как-то раз они перенесли огромную бронзовую статую основателя университета, Джорджа Вашингтона, с главной площади на крышу бизнес-корпуса. И оставили там в позе, будто он собирается прыгнуть. До сих пор никто не знает, как они это провернули без крана. Всё ради веселья, чтобы выпустить пар и держать администрацию в тонусе, не давать им расслабляться.

— Они пропали на несколько лет, но, похоже, сейчас снова возрождаются, — поёт Алисса, как будто делится самой ценной информацией в мире. — Суперсекретно. Очень эксклюзивно. Ты этого от меня не слышала, ясно?

— И ты собираешься попытаться в него попасть? — спрашивает Дейзи, смотря на Алиссу с новым интересом.

— Не-а, мне не интересно воровать статуи или ещё чем они там занимаются, — отмахивается Алисса. — Но у них, говорят, бывают потрясающие вечеринки, маскарады, куда могут попасть и не-члены — по специальным, анонимным приглашениям. Вот за таким приглашением я и охочусь.