Это признание, такое неожиданное и прямое, заставляет меня захотеть поддразнить его, поиграть с огнём, в который мы оба уже бросаемся.

— У тебя что, фетиш на умных девочек, профессор? — спрашиваю я, и в моём голосе звучит лёгкая, опасная насмешка.

— Чёрт возьми, да, — без колебаний признаётся он, и его рычащий голос звучит сладко по сравнению с прежним презрением. — И это настоящая, огромная проблема, понимаешь?

Мне хочется ещё этого — этого признания, этого взаимного влечения, кроме того, что он абсолютно прав, это катастрофическая проблема.

Мне нужен этот курс для диплома, мне придётся сидеть в той аудитории каждую неделю, весь семестр, под его пристальным, знающим взглядом.

Если он так беспокоился о шантаже — значит, он тоже не хочет, чтобы кто-либо узнал о нашей связи, значит, наш секрет в безопасности, мы оба заинтересованы в молчании.

Мы в безопасности, пока сохраняем дистанцию, пока не переступаем черту снова.

Пока он не смотрит на меня так, будто хочет сожрать живьём, и пока я не отвечаю ему тем же взглядом.

Но уже слишком поздно для таких мыслей, черта уже стёрта, стерлась в ту самую секунду, когда наши глаза встретились в аудитории.

Мне нужно как-то оттолкнуть его, вернуть контроль над ситуацией, потому что как преподаватель он обладает всей формальной властью здесь, но мне нужно что-то своё, немного рычага, немного… знания о нём.

И у меня оно есть, верно? Он сам, той ночью и сегодня, дал мне крошечные окошки в свой внутренний мир, в свои слабости.

Я злюсь на себя — за то, что позволила ему снова втянуть меня в этот танец, за то, что позволила затащить себя обратно в этот проклятый город в своей голове, где приходится постоянно притворяться, будто всё в порядке, будто я не хожу по минному полю, которое вот-вот взорвётся.

Я смотрю в его тёмные, бездонные глаза, дышу одним с ним воздухом, и хочу его — но знаю, что не могу иметь, никогда больше.

И тогда я задаю вопрос, который, как я надеюсь, станет моим оружием, моей защитой.

— Почему ты так ненавидишь Тэнглвуд? Почему вернулся сюда, если он для тебя как тюрьма?

Вопрос срабатывает мгновенно, как щелчок выключателя.

Его глаза закрываются внутренними ставнями, желание в них гаснет или, по крайней мере, прячется глубоко под этой внезапно натянутой, твёрдой профессорской оболочкой.

— А почему тебе он так нравится? — парирует он вопросом, избегая прямого ответа. — Почему ты так отчаянно хочешь здесь быть?

Мои родители всегда говорили о Тэнглвуде с опаской и неодобрением — словно грех и порок большого города могут дотянуться до наших тихих, сельских ферм и заразить их.

На самом деле городу всегда было плевать на нас, он сиял своими огнями и возможностями, пока мы жили в своего рода тёмных веках, в мире, который давно ушёл вперёд.

Я хотела поступить в Тэнглвудский университет с тех пор, как впервые узнала о его существовании из старого справочника в школьной библиотеке, это была моя мечта, мой билет в другую жизнь, и я не позволю ничему её остановить — ни дорогому учебнику по экономике, который я не могла купить, ни моему неудобному, запретному желанию к этому мужчине, который сейчас стоит передо мной.

— Он символизирует для меня свободу, — говорю я просто, честно. — Свободу выбора, свободу стать кем-то, кем я хочу быть, а не кем меня хотят видеть.

Он медленно кивает, как будто понимает, о чём я.

— Для меня остальной мир, всё, что за пределами этого университета, символизирует то же самое, — признаётся он, и в его голосе звучит усталая горечь.

— Тогда зачем ты вернулся сюда? Зачем добровольно запер себя в этой… этой золотой клетке? — не сдаюсь я.

— Чтобы рискнуть всей своей карьерой, всей своей репутацией ради одной-единственной ночи с женщиной, достаточно молодой, чтобы быть моей дочерью, — отвечает он сухо, с горькой иронией. — Видимо, такова моя судьба.

Его сухой, самоуничижительный ответ щекочет во мне неожиданную, опасную веселость, и я чувствую, как углы моих губ дрогнули в попытке улыбнуться.

Это не должно быть смешно, мы оба в смертельной опасности, но что-то в том, чтобы быть с ним наедине в этом кабинете, с нашими общими секретами, висящими в воздухе между нами, заставляет меня чувствовать странную, необъяснимую близость — ещё большую близость, чем когда он был внутри меня той ночью в отеле.

— Я никому не скажу, — говорю я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Обещаю.

Он смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом, а затем медленно кивает.

— Я тоже никому не скажу. Ни слова.

Волна облегчения, почти физическая, заполняет меня, разливается тёплой волной по жилам.

Катастрофа, казалось бы, предотвращена, если никто из нас не расскажет — никто не попадёт в беду, наши жизни останутся нетронутыми.

Слава богу, он больше не смотрит на меня с холодным подозрением, с обвинением в глазах, хотя и не выглядит утешённым или расслабленным — он всё ещё напряжён, как тетива лука, готовый выстрелить в любой момент.

— Тогда… это хорошо, да? Мы договорились? — спрашиваю я неуверенно, всё ещё не веря, что всё может разрешиться так просто.

— Хорошо? — это вызывает у него язвительный, короткий смешок. — Я бы не употребил это слово. Больно. Иронично. Может, даже трагично — учитывая, как сильно я хочу сорвать с тебя эти джинсы и трахнуть тебя прямо на этом столе, среди всех этих бумаг и книг, прямо сейчас.

Дополнительные баллы

Больно. Иронично. Может, даже трагично — учитывая, как сильно я хочу трахнуть тебя прямо на этом столе.

Его слова повисают в воздухе, густые, как мед, и такие же липкие, прилипающие к коже, к сознанию.

Моё тело отзывается на них мгновенно, почти рефлекторно — мышцы живота и бёдер напрягаются, словно готовясь принять его вес, принять вторжение, и это физическое ожидание настолько сильное, что от него перехватывает дыхание.

— Ты… правда хочешь этого? — вырывается у меня шёпот, и я ненавижу себя за эту надежду, звучащую в моём голосе.

— Конечно, не должен, — говорит он, и в его тоне слышится горькая ирония, адресованная самому себе. — Это последнее, что мне следовало бы делать, последнее, о чём мне следовало бы думать.

— Конечно, нет, — бормочу я в ответ, но уже вдыхаю его запах — смесь дорогого мыла, старой бумаги, мужского мускуса и того особого, едва уловимого аромата чистого возбуждения, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с ним.

— Мы оба прекрасно знаем, чем это кончится, если мы переступим черту снова, — продолжает он, и его слова звучат как приговор, но приговор, от которого нет желания апеллировать.

Позором для нас обоих, крахом карьеры, разрушением репутации, потерей всего, чего мы достигли.

— Предвидение не всегда дар, — повторяю я его же слова с лекции, и они звучат сейчас куда более лично, куда более страшно.

— Нет, не всегда, — соглашается он тихо, и его тупые, тёплые подушечки пальцев проводят по внутренней стороне моей руки, от запястья до локтя, поднимая мурашки и заставляя моё сердце бешено колотиться в груди.

Я содрогаюсь от этого прикосновения, и моё тело реагирует так, словно мы не посреди этого солидного, пахнущего пылью веков кабинета, где солнечные лучи играют в миллиардах пылинок, а снова в том роскошном люксе, под холодным лунным светом, льющимся сквозь огромные окна.

Оно теплеет, сжимается где-то в глубине, становится невероятно чувствительным, настроенным на малейшее его движение, на малейший намёк на прикосновение.

Тело будто отказывается понимать реальность, будто не знает, где мы находимся, и это ощущается как глубокая, личная измена — эта скрытая, неконтролируемая похоть, которая поднимается во мне, словно чёрная вода из глубинного источника.

Словно я уже не я, а кто-то другой, кто-то, кто способен на такое безумие.

Я с силой отталкиваюсь от стола, заставляя его сделать шаг назад, чтобы дать мне пространство, и сразу же, предательски, скучаю по его жару, по ощущению его сильного тела, прижимающего меня, по чувству безопасности и опасности одновременно.