— Ночь, когда ты заработала безумные, немыслимые для нас деньги? — переспрашивает она, и теперь её голос звучит заинтересованно. — Дааа, помню. И не за что, кстати.

— За что «не за что»? — мой голос всё ещё приглушён подушкой, но в нём проскальзывает лёгкое возмущение. — Работу-то сделала в основном я, если ты не забыла.

— За то, что предложила первой, глупая, — парирует она беззлобно. — Я бы на твоём месте уже скупила полмагазина.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом.

— Это называется в литературном мире драматическая ирония высшей пробы. Он — мой новый преподаватель в этом семестре.

В комнате воцаряется тишина, густая и звонкая. Потом раздаётся короткий, почти истерический хохот.

— Ты прикалываешься, — говорит Дейзи, и в её голосе звучит чистое неверие.

Я выглядываю из-под подушки — надеюсь, что мой взгляд испепеляющий, полный трагического пафоса, но, скорее всего, он просто жалобный и уставший.

— Я не прикалываюсь, клянусь. Его полное имя — профессор Уильям Стратфорд, и в этом семестре он ведёт у меня «Продвинутый сравнительный анализ литературы». Тот самый курс, который мне нужен для диплома.

Голубые, широко раскрытые глаза Дейзи становятся ещё больше.

— Ты не прикалываешься, — повторяет она, но теперь это уже не вопрос, а констатация ужасного факта.

— Убейте меня сейчас, пожалуйста, — говорю я, снова падая на кровать. — Быстро и безболезненно.

— Нет, не убью, — возражает она, и в её голосе проскальзывает деловая жилка. — Ты уже и так практически мертва, судя по твоему виду. Рассказывай дальше.

Я стону, закрывая глаза.

— Да, именно так я и чувствую. Мёртвой внутри.

— Он тебя узнал? Там, на лекции?

— Да, — рычу я в подушку. — Узнал моментально. И после пары велел зайти к нему в кабинет. И слушай, что самое ужасное — он обвинил меня, что я всё подстроила с самого начала, якобы как изощрённый способ шантажа, чтобы вытягивать из него деньги или оценки.

Брови Дейзи взлетают к линии волос, и на её лице появляется выражение не столько шока, сколько заинтересованного любопытства.

— Ну, идея, если подумать, не такая уж и плохая. Сколько, думаешь, он бы дал, чтобы это сохранить в тайне? Ты же видела его люкс — у парня явно водятся деньги.

— Я его не шантажирую! — восклицаю я, садясь на кровати. — Ни за деньги, ни за хорошую оценку, ни за что другое. Я не такая.

— Конечно, не за оценку — ты и так её, скорее всего, получишь бесплатно, просто потому что ты умная, — говорит Дейзи, пожимая плечами. — Если только…

— Если только что? — переспрашиваю я, и в моём голосе звучит тревога.

— Если только он не поставит тебе нарочно плохую оценку именно из-за всего этого, — произносит она медленно, обдумывая эту возможность.

Кровь стынет в моих жилах, по спине пробегает холодный, липкий пот.

— Зачем ему это? Это же безумие.

— Не знаю. Гордыня мужская или что-то такое, — размышляет она вслух, хмурясь. — Мужчины в вопросах репутации очень, очень чувствительны. Или… или он может сделать это, чтобы заранее дискредитировать тебя. Подумай: если отличница, идеальная студентка, на него настучит — это будет выглядеть очень подозрительно для администрации. А если у этой отличницы в его предмете вдруг оказываются плохие оценки — всем будет казаться, что она просто врёт, чтобы выкрутиться из проваленного курса, отомстить строгому преподавателю.

— О боже, — выдыхаю я, и мир вокруг будто качнулся. — Ты думаешь, он способен на такое?

— Энн, не будь наивной, — говорит Дейзи, и в её голосе звучит непривычная для неё серьёзность. — То, что ты один раз переспала с парнем — даже если это был самый незабываемый секс в твоей жизни — не значит, что ты его действительно знаешь. Или что он не сделает всё возможное, чтобы защитить себя, свою карьеру, если почувствует угрозу.

— Это было не один раз, — поправляю я её тихо, опуская глаза.

— Что? — переспрашивает она, не поняв.

— Мы занимались сексом той ночью два раза, — уточняю я, и мои щёки полыхают. — И ещё… сегодня. Мы целовались у него в кабинете. Он… он довёл меня до оргазма. Прямо там.

Долгий, тяжёлый стон вырывается из груди Дейзи, и она закрывает лицо руками.

— Ох, Энн. Ты, дружок, в полной, тотальной, абсолютной жопе. Без шансов на спасение.

— Он сказал, что пишет книги, специализированные исследования, — говорю я, пытаясь перевести разговор в более безопасное, академическое русло. — Интересно, можно ли их найти в университетской библиотеке, полистать.

Я уже встаю с кровати, намереваясь пойти проверить, когда Дейзи вскакивает и блокирует мне дорогу к двери, встав в полный рост.

— Энн. Слушай меня. Я делаю это для твоего же блага, как лучшая подруга. Не читай его книги. Не ищи его в фейсбуке, в твиттере, нигде. Если он решит забыть обо всём этом, сделать вид, что ничего не было, — отлично, идеально. Тебе тоже нужно забыть. Стереть из памяти. Жить дальше.

Но о чём он писал? Какие тайны Шекспира он раскрыл? Чёрт, теперь мне хочется знать ещё больше.

— Ладно, — сдаюсь я, опуская плечи. — Да. Ты права. Это безумие.

В этот момент раздаётся резкий, настойчивый стук в дверь.

— Обязательное собрание жильцов этажа через пять минут в общей гостиной! — кричит чей-то женский голос снаружи. — Никаких оправданий!

— Я не могу сейчас видеть людей, — бормочу я, чувствуя, как подступает паника. — Я не в состоянии.

Но Дейзи уже хватает меня за руку и тащит за собой в коридор, в общую комнату для отдыха — помещение с продавленными тканевыми диванами, которые, наверное, видели больше студенческого секса, чем весь порноиндустрия, и маленьким, древним телевизором, прикрученным к стене на толстую цепь, чтобы его не украли.

Комната уже наполовину полна — все розовощёкие, возбуждённые после первого учебного дня, волосы растрёпаны осенним ветром, глаза блестят от адреналина нового семестра. Они развалились на диванах, кто-то устроился прямо на боковом столике или на шаткой книжной полке, которая стонет под непривычным весом.

Мы с Дейзи протискиваемся и садимся по-турецки на тонкий, вытертый до дыр ковёр в самом углу.

Девушка с идеально ровными, острыми стрелками на глазах и в клетчатой юбке выше колена постукивает карандашом по планшету, призывая к тишине.

— Всем добро пожаловать на второй этаж, — начинает она без предисловий, голос ровный и деловой. — Я Лорелей. Моя должность — староста этажа, ясно? Я вам не мама. Не психотерапевт. И не круглосуточный магазин тампонов или презервативов. Запомните это.

Мы с Дейзи переглядываемся. Прелестно. Очень ободряюще.

Наша предыдущая староста в основном нас не трогала, жила своей жизнью. Мы не стучали на неё за то, что она каждую ночь, судя по звукам, спала с одной из девушек с нашего же этажа. Она, в свою очередь, не стучала на нас за мелкие нарушения комендантского часа или за запрещённую микроволновку в комнате. Единственный раз она на нас по-настоящему наорала — когда во время недели посвящения в общей ванной случилось нечто по-настоящему отвратительное с участием взбитых сливок и пищевого красителя.

Похоже, в этом году всё будет по-другому, гораздо строже.

Она пробегает по базовым правилам пользования общей ванной — в основном здравый смысл: убирать за собой волосы из слива, не занимать душ на час, не оставлять свои вещи. На этаже один туалет с несколькими кабинками и тремя душевыми. Мы берём шампуни, бритвы, полотенца в пластиковые корзинки — и сразу после душа назад в комнаты, не устраивая салон красоты.

— Моя основная работа — следить, чтобы вы все были на месте и ложились спать к десяти вечера, — объявляет она, и по комнате прокатывается громкий, недовольный ропот.

— В прошлом году комендантский час был до полуночи! — говорит кто-то с заднего ряда.

— Пишите жалобу в администрацию общежитий, — парирует Лорелей, явно не впечатлённая. — Мои правила — десять. Если придёте позже или вообще не появитесь на ночной проверке — будете доложены в службу общежития. После трёх нарушений — встреча с деканом.