Дейзи хлопает в ладоши от восторга.

— Ооо, маскарад. Это звучит… эпично.

— Думаешь, нас за это серьёзно накажут, если поймают? — тихо спрашиваю я Дейзи, уже чувствуя, как внутри загорается маленький, опасный огонёк авантюризма.

Её улыбка становится шире, почти хищной.

— Только если поймают с поличным, на самом деле. А если мы будем осторожны… кто знает?

Мы обе в одной стипендиальной программе — с жёстким, неумолимым моральным пунктом. Любое серьёзное нарушение правил кампуса — включая выговор от администрации общежития или поимку на какой-нибудь нелегальной, несанкционированной тусовке — может поставить под угрозу всё наше образование, всё наше будущее.

Но мысль о принадлежности к чему-то тайному, древнему, к сообществу, которое живёт по своим правилам, — глубоко трогает меня где-то на уровне души.

Это потребность, которой не нужны рациональные объяснения.

Та, что рождается из вечного, глухого чувства «я никуда не вписываюсь», «я всегда на обочине».

Я не могу снова оказаться на том столе профессора Стратфорда, как бы ни было сладко, как бы ни манила его опасность. Не важно, насколько хорошо он заставляет меня чувствовать себя живой. Мне нужна своя собственная жизнь, своё собное место в этом мире, своё чувство принадлежности — не к нему, а к чему-то своему.

Значит, мне нужно быть со студентами — не с преподавателями, не в этой запретной, обречённой зоне. Может, это Шекспировское общество, его тайна, его история — и есть тот самый ключ, который я ищу.

Только когда окончательно темнеет за окном, когда я лежу в своей кровати и смотрю на знакомые очертания старых пятен от протечек на потолке, Дейзи говорит с другой стороны комнаты своим ночным, задумчивым голосом:

— Ты так и не рассказала толком, как это было. Сам секс. С ним.

Тепло, мгновенное и всеохватное, заливает меня прежде, чем я успеваю его остановить — каждый нерв оживает, воспоминание о его толщине внутри, о том, как он заполнял меня, — вспыхивает, как фантомная боль, только сладкая.

— О. Ну… нормально. Хорошо.

— Он не причинил тебе боль? Не был грубым? — уточняет она, и в её голосе слышится неподдельная забота.

Не телу. Может, чувствам — что иронично и глупо. Огромные, неожиданные чаевые — это не оскорбление, а признание… чего? Моей ценности? Моей неопытности? Я явно не создана для секс-работы, если в первую же ночь, с первым клиентом, практически влюбилась в него.

— Он был… милым, на самом деле, — говорю я после паузы, находя нужные слова. — Ну, не милым в обычном смысле. Он был грязным, шокирующим, властным и очень-очень знающим. Знающим, что делать с женским телом, как довести до края.

— Правда? — тянет она, заинтригованная.

— Я никогда не думала, что мне такое может понравиться, но это было… — я ищу сравнение. — Ох, трудно объяснить. Всё наконец обрело смысл. Вся поэзия, которую я читала. О страсти, интенсивности и даже боли. Как всё это связано с чистым, животным удовольствием. Наверное, для такой, как я — любопытной, вечно ищущей смыслы, — это был почти идеальный первый раз. Как будто теория встретилась с практикой самым прямым образом.

Она садится на своей кровати — её лицо освещено бледным лунным светом, пробивающимся сквозь жалюзи, которые никогда не закрываются полностью из-за сломанного механизма.

— Что ты имеешь в виду под «первым разом»? — спрашивает она, и в её голосе звучит внезапное, острое понимание.

— Эм. — Чёрт. Проговорилась.

— Почему ты не сказала мне, что ты девственница, когда мы шли туда? — возмущение обостряет её голос, делает его выше. Само слово «девственница» звучит так, будто я наступила в самое настоящее дерьмо и теперь приходится разбираться с последствиями. — Это же меняет всё!

— Девственность — социальный конструкт, — автоматически повторяю я его же слова, но сейчас они звучат слабо, как оправдание. — Это просто ярлык.

— Ты буквально только что сама рассказала, как это было… как твой самый первый раз, — не сдаётся она.

— Ладно, может, это оказалось реальнее, чем я думала, — сдаюсь я, поворачиваясь к ней на бок. — Казалось, что это не важно, не имеет значения. Мы же не в викторианской Англии, где моя жизнь была бы разрушена навсегда из-за одной ночи.

Она падает на спину с громким, выразительным вздохом.

— Не могу поверить. Я сводничала для девственницы.

— Ты бы взяла меня туда, если бы знала? — спрашиваю я, и мне действительно интересно.

— Нет. Не знаю. Наверное, нет, — говорит она после паузы. — Но я точно дала бы тебе больше информации, больше… инструкций, что ли.

Это могло бы пригодиться тогда, но, оглядываясь назад, я понимаю — не могла бы слишком много думать, не смогла бы пройти через это, если бы заранее знала все детали, все риски. Нужна была именно эта слепота, это отчаяние.

— Почему ты вообще решила, что я не девственница? — спрашиваю я, заинтересованная.

— Помимо того, что сейчас год двадцать какой-то от Рождества Христова и статистически все теряют девственность к концу второго курса? — Она будто отмечает пункты в уме. — И помимо того, что ты практически ходячая энциклопедия и знаешь всё на свете — почему я должна была предположить, что есть что-то, чего ты не знаешь, не пробовала?

— Я на самом деле полная идиотка в жизненных вопросах, — признаюсь я, и это звучит горько-сладко. — Книги — это всё притворство, теория. Жизнь — совсем другая история.

— Говорит девушка, которая только что употребила в разговоре слово «притворство» в правильном контексте, — замечает Дейзи, и в её голосе слышится улыбка.

— Оно просто значит «делать вид», «симулировать»…

— Я знаю, что оно значит, умница, — смеётся она. — Но главная причина, почему я думала, что ты не девственница, — это то, что ты же рассказывала мне про Брэндона, про ваши… эксперименты.

Мы с Брэндоном встречались несколько месяцев, это правда. Доходили до второй базы.

Или это была уже третья? Я никогда не могла запомнить эту глупую бейсбольную метафору.

То есть я видела, как парень кончает — пусть и с помощью моей руки.

Но это было совсем не то же самое, что чувствовать, как он кончает внутри меня. Совсем не то же самое, что когда тебя тащат по роскошному люксу за волосы, рычат тебе на ухо самые грязные, самые сексуальные слова, доводят до оргазма, который стирает границы между болью и удовольствием.

— Я… рассказывала? — переспрашиваю я, смущённая.

— Про то, что тебе не противно целоваться с ним, но когда он заводился, становился навязчивым, неприятно липким, — напоминает она. — И я подумала: окей, она с ним спит, просто ей не очень нравится, как он это делает.

— Когда он стал слишком навязчивым, я сказала «нет», — говорю я твёрдо. — Мы не занимались сексом. Никогда.

— Ох, — выдыхает она, и в этом звуке — и облегчение, и сожаление.

Полная луна за окном еле-еле пробивается сквозь заросли плюща и, наверное, вековой слой городской грязи на стёклах. Она окутывает всю маленькую комнату мягким, серебристым, призрачным светом, подчёркивая каждую потёртость, каждый дефект. Маленький двойной стол, заваленный нашими книгами и бумагами. Вешалка на двери — на ней висит её рюкзак и моя потрёпанная сумка через плечо.

Сверху, через тонкий потолок, доносится топот, затем начинается ритмичный, настойчивый стук металлической кровати о стену — раз, два, раз-два, нарастая в темпе.

Мои щёки мгновенно горят. Нашей соседке сверху сегодня определённо повезло с компанией.

Видимо, с кем-то с того же этажа — хотя, может, их староста не такая строгая, как наша Лорелей, и разрешает ночные визиты.

— Дейзи? — тихо спрашиваю я после паузы, когда стук наверху наконец стихает, сменившись приглушённым смехом.

— А?

— Знаешь, когда парень становится слишком навязчивым — ты всегда можешь сказать «нет». И это твоё абсолютное право. Правда ведь?

— Да ну, конечно знаю, — смеётся она, но смех звучит немного натянуто. — Читала листовки, ходила на лекции.