– Я знаю, что хранят книги, – тихо проговорил он, проводя пальцами по пустым страницам с той легкостью, с которой Астра не могла. – Но я не всегда могу знать, что хранят внутри люди. Я знаю, о чем каждая из этих книг, но я не знаю, как они повлияют на человека, которому мы так сильно хотим помочь. Я могу ошибаться, пташка. И я ошибался. Как и ты когда-то.

– Вы… знали? – она крепче сжала кружку, наблюдая как золотистые искры вокруг мастера становятся чуть тусклее.

– Я не знаю, что именно случилось с тобой тогда. Но я хорошо знаю этот взгляд и этот страх. Видел его когда-то давно в своем зеркале, – старик невесело усмехнулся. – но, я уже сказал, ты не должна запирать свой разум вместе с ошибками. Это урок, а не жизненный путь. Когда-то из-под моего пера выходили такие слова, которые решали судьбы. Сотни жизней были переписаны, потому что я считал, что так будет правильно. И я до сих пор помню о них. Каждый раз, когда выбираю книгу, даю совет или помогаю. Но не как о страхе, пташка. А как об уроке, об опыте. Плохое нужно пережить, чтобы понимать, как быть дальше. Ты ошиблась. Но ты и помогла уже нескольким людям, никому не навредив. И сейчас только ты можешь увидеть, как нам помочь Бенедикту и его дочери, не навредив им обоим.

Золотистые искры вспыхнули ярче, и Астра понимала – он раскрыл ей больше, чем она когда-либо надеялась услышать от него. И больше того, она чувствовала, как он верил в нее и как полагался на ее силу. Она не могла просто так сдаться из-за собственных страхов. Не тогда, когда она могла по-настоящему помочь. Может, не указать дверь, но хотя бы скрыть те пути, которые могли быть опасными. Она сделала еще глоток и встала, вернувшись к столу.

Новая книга, новое болезненное видение. А затем еще, и мысль о всепоглощающем сне.

Затем еще. Она не издавала ни звука, ни запаха. Она была… тишиной. Но не пустой. А напряженной, как струна. И от нее исходил едва уловимый жар. Сухой, как жар печи, в которой обжигают глину. Когда Астра мысленно коснулась ее, ее пронзил образ – не картинка, а ощущение. Треснувший, но целый сосуд. Глина, смешанная с песком и слезами, обожженная в огне страдания до неузнаваемости, но обретшая новую, невероятную прочность.

Эта книга не отзывалась страшными картинами или мыслями. Она шептала о воле и силе, об исцелении и воссоединении. Об испытании, об ожидании и о тепле. Не простой и быстрый путь. Но книга была… честной. Она не обещала чуда. Она обещала борьбу. И возможность настоящей победы.

Астре впервые не хотелось отдернуть руку от пустых страниц. Она медленно, почти благоговейно, провела по пустой странице. От пальцев по рукам и по спине побежали мурашки. В ушах зазвучал тихий, похожий на отдаленный гул колокола, звон.

– Вот она, – прошептала она, поднимая взгляд на Сильвана. – Эта поможет. Если… если он услышит.

Старик медленно кивнул. Он не переспросил, не попросил проверить дальше. Только взял в руки книгу и закрыл ее, наконец показав обложку. Тисненная полустертая надпись гласила – «История обрядов исцеления». Хозяин лавки нахмурился, задумчиво потирая подбородок.

– Не самый легкий путь им предстоит, – медленно проговорил он.

– Это… неправильно? – Астра мигом подорвалась со стула. – Я могу…

– Не нужно, пташка. Ты уже зажгла фонарь.

Сильван вновь раскрыл книгу на чистых листах и взял с соседнего стола перо. В свете ламп оно переливалось желтоватым светом. Астра некоторое время наблюдала, как он присел на стул и начал что-то выводить на чистых страницах, как вдруг поняла, что это за перо. И оно светилось не от света ламп. А от магии, что теперь творилась в глубине книжной лавки в магической мастерской. Магии, которая была призвана осветить пути для других. Чтобы принять прошлые ошибки двух похожих людей.

Следующие несколько дней Астра провела как на иголках. В ту ночь, когда она выбрала книгу, Сильван сделал на вклеенных чистых листах несколько странных записей, в которых девушка не могла разобрать ни слова, и ночью ушел из лавки.

Они больше не обсуждали аптекаря и его беду, но она понимала – книга попала по назначению и должна была что-то изменить. Но пока не было новостей, и старик тоже молчал, занимая ее привычными делами и больше не возвращаясь к откровениям о своем и тем более ее прошлом.

Астра каждый вечер рассматривала многострадальный пузырек со снадобьем возле кровати. Крутила в руках, открывала пробку, вдыхала… и вновь закупоривала, все еще не решаясь крепко уснуть. А от того каждый звук с улицы – скрип повозки, окрик торговца – заставлял ее вздрагивать и бросаться к окну, ожидая увидеть знакомую серую фигуру.

В это утро Сильван казался еще более спокойным и умиротворенным, чем обычно. Он совершал свои утренние ритуалы, насвистывая какую-то мелодию. По лавке приятным облаком расползался запах каких-то новых трав, которые накануне хозяин лавки приобрел на рынке. В какой-то момент Астре даже стало казаться, что тот усталый, постаревший Сильван в мастерской ей просто привиделся, до того странными и противоречивыми казались два этих образа мастера.

– Не бойся ты так, пташка, – сказал он, не глядя на нее, насыпая в котелок с водой щепотку сушеных ягод можжевельника. – Натянутая струна рано или поздно лопнет. А нам еще жить да жить. И книги переплетать… К слову, сегодня нам предстоит работа, требующая тонкости, а не грубой силы.

– Какая работа? – переспросила Астра, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Риккард Гримболд, – ответил Сильван, разливая чай по кружкам, и аромат можжевельника, смолистый и дымный, смешался с запахом старой бумаги. – Он сегодня зайдет. После скандала в Академии и… прочих событий. Он будет искать информацию. И утешение. В своем роде.

– Утешение? – удивилась девушка.

Вечно взбудораженный сплетник всегда казался ей человеком, которого утешают только две вещи – громкие слухи и полная кружка вина.

– Да, – Сильван протянул ей чай. – Он слишком долго заливал свою пустоту чужими историями. А теперь его мир трескается. Особенно когда вокруг начинают происходить вещи, которые не вписываются в его простое и понятное понимание этого мира.

Он со знающей улыбкой сделал глоток, но объяснять ничего не стал. Астра вспомнила то ощущение пустоты, которое она почувствовала в Рике при его первом визите. Всепоглощающую, звонкую пустоту человека, который смотрит на мир со стороны. Но представить, что такому, как он, нужно утешение, было крайне сложно. Скорее бы он пришел за новой сплетней, или поделиться каким-то слухом, чем отыскать что-то в лавке, как все остальные.

После чая и свежего хлеба, Сильван поручил помощнице реставрацию старого гербария. Это была тонкая, кропотливая работа: нужно было аккуратно расправить хрупкие, пожелтевшие листья и цветы, подклеить их на новые листы плотной бумаги, сделать пояснительные надписи. Гербарий был тихим, спящим, от него пахло летними лугами и давно ушедшими в прошлое годами. Эта монотонная работа действовала на Астру успокаивающе. Ее пальцы, слегка дрожа, старались проявить нежную точность для обращения с хрупкими засушенными цветами.

Она погрузилась в дело с головой: пинцет, кисточка, капля прозрачного клея. Мир сузился до размера пожелтевшего листа и хрупкого стебелька. Мысли о Ригоре, о Верити, о Брендоне отступили, уступив место простой, ясной задаче – сохранить красоту, пролежавшую в книге уже много десятилетий.

Так их и застал Риккард Гримболд. Он вошел не с обычным грохотом, а как-то тихо, почти неслышно, что было для него необычно. Дверь открылась и закрылась, колокольчик звякнул сдавленно, будто и он был не в духе. Мужчина выглядел… помятым. Его жилет был расстегнут, волосы всклокочены, а глаза, обычно бегающие и любопытные, были мутными и уставшими. По лавке пронесся запах застоявшегося вина.

– Сильван, – хрипло произнес он, опускаясь на табурет у прилавка без всякого приглашения. – Старина… Есть чем опохмелить? Голова раскалывается.