– И знаете что? – студент понизил голос, но он все еще дрожал от возбуждения. – Завтра на семинаре у старого профессора Альтриума будут разбирать теорию учителя Геллара. Вы знаете Геллара? Его теорию все высмеивают! А Альтриум и его когорта… они просто растерзают его! Называют его шарлатаном, еретиком!

Астра замерла, сжав кулаки – пальцы горели от ощущения силы. Вместе с сияющим желанием складывалось и то, что он должен был сделать, чтобы достичь цели. Настоящее испытание, куда более сложное, чем просто поиск истины, висело в воздухе, тяжелое и неотвратимое, как грозовая туча.

– И что вы намерены делать? – спокойно спросил Сильван, мельком оглянувшись на помощницу.

– Я выступлю! – заявил Брендон, и его голос впервые зазвучал твердо. – Я не могу молчать! Теория Геллара… она сырая, да. В ней есть недочеты. Но она верна в главном! И ее нужно защищать! Нужно дать ей шанс! Как дали шанс Элиану… хоть и посмертно.

В его глазах горела решимость, но даже под слоем этого яростного стремления девушка чувствовала горечь. Глубокий, животный страх. Страх перед насмешками, перед авторитетом, перед возможным крахом карьеры. Он был похож на юношу, впервые собирающегося вступить в бой, – полного отваги и ужаса одновременно.

– Это благородное намерение, юноша, – Сильван медленно кивнул. – Защищать правду – всегда благородно. Но помни: важно не только что говорить, но и как. Гнев – плохой советчик. А ярость – слепой поводырь. Говори с позиции разума. И уважения. Даже к тем, с кем не согласен.

Брендон снова кивнул, уже более спокойно. Энтузиазм немного поутих, сменившись сосредоточенной серьезностью. Отсветы огня из камина словно бы прибавили ему разом несколько лет.

– Мне нужно идти. Готовиться. Спасибо вам. Еще раз, – он повернулся к выходу, но на пороге задержался. – Если… если что… я зайду послезавтра. Расскажу, как все прошло.

– Мы будем ждать, – просто ответил Сильван.

Дверь закрылась. На сей раз колокольчик прозвенел четко и ясно, как колокол, возвещающий о начале чего-то важного. Астра смотрела на дверь, представляя себе Брендона, бегущего по вечерним улицам к своей каморке в Академии, с горящими глазами и трепетным страхом в сердце. Хозяин лавки со вздохом задвинул засов и плотнее задернул шторы рядом.

– Он очень боится, – прошептала девушка, чувствуя как все ещё горят уши.

– Еще бы, – вздохнул старик. – Это признак того, что ты понимаешь цену поступка. Бесстрашие – удел дураков и святых. А он – ни то, ни другое. Он просто умный мальчик, который решил сделать что-то правильное… Завтра будет непростой день. Для него. И для нас.

– Для нас?

– Слухи легко разбегаются. Как круги на воде, – пояснил Сильван, потирая переносицу. – Особенно в стенах Академии. Если наш юный звездочет устроит там переполох, слухи дойдут до ушей Комитета очень быстро. И первое, что спросит любопытный инспектор: а где он взял эти крамольные идеи? И этот вопрос может привести его сюда.

Холодок страха снова пробежал по спине Астры. Она смотрела на тихую, уютную лавку, на полки с книгами, на горшочек с мятой. Этот хрупкий мир мог рухнуть в одночасье из-за одного благородного порыва.

– Мы должны что-то сделать? – спросила она. – Предупредить его? Остановить?

– Ни в коем случае, – голос старика прозвучал твердо, как сталь. – Мы никогда и никого не останавливаем. Мы лишь открываем двери. А уж проходить через них или нет – личный выбор каждого. Мы не имеем права его отнимать. Даже из страха за себя.

Его слова были полны спокойной уверенности, но девушка впервые уловила в них оттенок усталости. Даже тяжести. Он нес этот груз – груз чужих выборов, чужих судеб – много лет. И теперь она помогала ему нести его. И боялась ненароком отягчить его еще больше.

– Я понимаю, – тихо сказала она.

– Я знаю, – улыбнулся он. – На сегодня достаточно. Иди отдыхай. Завтра будет интересный день.

Астра поднялась в свою комнатушку, зная, что сон вновь не придет. Она села на край походной кровати и смотрела в темноту, прислушиваясь к ночным звукам лавки. Книги перешептывались тише, чем днем, их голоса сливались в единый, убаюкивающий гул.

Она думала о Мейвис. О ее броши, которая сейчас лежала в ящике у сурового аптекаря Верити. О ее сияющих глазах. Она думала о Брендоне. О его страхе и его отваге. О сестре Иветте, счастливой от нежданного чуда. О мяте на подоконнике. И об Эльде, которая, наверное, сейчас спала глубоким сном. Сильван только вчера обмолвился, что молодой сын пекаря, о котором она раньше говорила, набивался к ней в подмастерье.

И она думала об инспекторе Ригоре. О его холодных, ничего не выражающих глазах. Что он чувствовал? О чем мечтал? Было ли в нем что-то, кроме параграфов и инструкций?

Где-то в ночи пробили часы на башне Академии. Полночь. Новый день уже наступил. День, который мог принести с собой чью-то победу и чье-то поражение. Чью-то радость и чью-то боль.

Астра легла и закрыла глаза, стараясь представить себе не холодные стены Комитета, а высокое, звездное небо, под которым один юноша сражался за правду, а другая девушка вышивала свое счастье серебряными нитками на небесно-голубом шелке.

Очередной день в «Переплете судьбы» начался с тяжелого, густого предчувствия, которое висело в воздухе, как запах предстоящей грозы. Даже книги вели себя тише обычного, их утренние беседы походили скорее на настороженное перешептывание заговорщиков, чем на привычный слуху разговор на языке, понятном только обитателям лавки.

Астра чувствовала это не только слухом и привычным ощущением в кончиках пальцев, нет. Напряжение и ожидание оседали липкой патокой на коже. Сегодня был тот самый день. День семинара Брендона. День, когда одно неосторожное слово, один порыв мог привлечь к ним внимание самых нежелательных гостей. Она привычно смахивала пыль с полок, но движения ее были деревянными, а мысли витали где-то далеко, в стенах Академии. Она боялась того, что может сделать молодой студент. Боялась, что может стать виной его трагедии и еще хуже – трагедии для лавки доброго старика.

Сильван же, напротив, казался абсолютно спокойным. Он мешал травы и ягоды для того, чтобы заварить их в закипающем котелке, насвистывая легкую бесхитростную мелодию. Сладковатый запах лесных ягод и мяты отличался свежестью и резкостью от застоявшегося воздуха лавки, наполненного нотами старой бумаги, пыли и клея. Что-то новое и так сильно отличающееся от привычного.

– Не трясись, как осиновый лист, – вдруг бросил он ей, не оборачиваясь. – От твоего страха книги мокрыми становятся. Чувствуешь? «Хроники Трех Войн» уже ворчать начали – сырость им кости старые ломит.

Толстые солидные фолианты и впрямь недовольно скрипели на полке, но девушка даже не замечала этого до сих пор. Вздрогнув от замечания наставника, она торопливо отложила тряпицу и отошла от шкафа со старожилами лавки.

– Простите, мастер Фолио. Я просто… не могу не думать.

– Думать – полезно, – согласился тот, выкладывая содержимое миски в воду. – А вот изводить себя – вредно. Что бы ни случилось сегодня в Академии, здесь и сейчас мы можем контролировать только одно – наше спокойствие. А спокойствие приходит за хорошей работой. У нас накопился заказ от Аптекарской гильдии. Нужно переплести несколько новых реестров ядовитых трав и противоядий. Работа кропотливая и требует абсолютной точности. Идеальное лекарство от тревоги.

Он указал на стопку еще не сшитых листов, испещренных текстами и строгими гравюрами мандрагор, болиголовов и белены. От них пахло горькими травами, пылью и чем-то еще… холодным, отстраненным безразличием. Так ощущались почти все книги, которые приносили травники и аптекари. Так пахло и в том углу, где стоял стеллаж с такими же томами и возвышалась на пюпитре открытая холодная Кардиа. Поразительно для Астры было, как похожи между собой еще не сшитые, но уже наполненные знаниями листы со своими будущими собратьями.