Большой скользнул по глазу саламандры. Предохранитель сдвинулся вниз.

Палец вдавил спуск.

Предательский удар молоточка по кресалу прозвучал достаточно громко. Ожидаемого рева пламени не последовало. Форсунка молчала.

Под маской душегуба расплылась ухмылка. Опытный мясник, нутром почуял техническую заминку и перехватил стилет обратным хватом, готовясь вскрыть меня, как консервную банку.

В мозгу лихорадочно замелькали чертежи. Проклятая кустарщина! Загустевшая на холоде смазка или прикипевший от времени игольчатый клапан? Без техобслуживания такое оружие не способно выполнять свои функции, даже с учетом того, что её проектировал гений вроде Кулибина. Кинетической энергии пружины не хватило, чтобы пробить засор. Системе требовалось грубое внешнее воздействие.

Острие стилета зависло в дюйме от моего горла. У меня оставалась доля секунды, пока нейроны его мозга посылали сигнал руке завершить начатое.

Нажимать на спуск снова было бессмысленно. Вместо этого, все еще лежа на земле, я со всей силы ударил набалдашником трости о камень дорожки.

Удар встряхнул закисший механизм. Внутри головы Саламандры что-то клацнуло, вставая на место.

Я вдавил челюсть саламандры во второй раз. Вовремя.

П-ф-ф-шшш!

Звук напоминал выброс пара из пробитого котла высокого давления, только многократно усиленный эхом парка. Форсунка плюнула содержимым резервуара. Кремниевое колесико высекло сноп искр.

Хлопок!

Голубовато-желтое облако пламени, гудя, ударило снизу вверх. Прямо в грудь и лицо нападавшего. Жидкий огонь облепил сюртук, вцепился в маску, превращая ткань в пепел.

Ночь разорвал вой, от которого должны были полопаться стекла в оранжерее. Даже Иван, занесший пудовый кулак для очередного удара, остановился, глядя на пляшущий сгусток огня. Главарь выронил стилет. Он молотил руками по лицу, пытаясь сорвать горящую тряпку, но химическая смесь уже въелась в кожу. Превратившись в живой факел, он исполнял жуткий танец смерти на гравийной дорожке.

В воздухе был тошнотворный запах паленого мяса и жженой шерсти. Желудок скрутило спазмом.

— Горит! Горит! — выл он, падая в траву и катаясь по ней в тщетной попытке сбить пламя.

Я отшвырнул трость, словно она была ядовитой гадюкой. Руки тряслись мелкой, противной дрожью. Адреналин уходил, оставляя взамен слабость.

Ваня, бросив обмякшее тело своего противника, подскочил к горящему. Сорвав с себя кафтан, он набросил его на пылающего человека, сбивая пламя грубыми и эффективными движениями — рефлексы человека, привыкшего тушить пожар. И откуда такие навыки?

Грохот распахнувшейся двери совпал с новым приступом моей дурноты. На крыльцо, размахивая тяжелой каминной кочергой, выскочил Прошка. Жестяной фонарь в его левой руке описывал безумные дуги, выхватывая из темноты пляшущими тенями то кусты сирени, то окровавленного Ивана. Растрепанный мальчишка, с глазами размером с чайные блюдца, успел вооружиться первым, что попалось под руку.

— Григорий Пантелеич! Дядя Ваня! — заорал он срывающимся фальцетом, воинственно потрясая чугуниной. — Я сейчас! Я им задам!

Картина, открывшаяся ему, заставила мальца открыть рот: лежащие вповалку тела, Иван, душащий огонь дымящимся кафтаном, и я, сидящий в дорожной пыли.

— Всё, Прохор. Всё, — собственный голос показался мне чужим. — Опоздал ты к баталии.

Взгляд упал на трость. Саламандра лежала в мокрой траве, из ее наконечника все еще вился сизый дымок. Мой «выдох» оказался эффективным. Еще секунда промедления — и ювелир стал бы историей.

— Ваня, — позвал я. Великан поднял голову от стонущего, дымящегося куска плоти, который еще минуту назад был опасным убийцей. — Тащи их в ледник, возле лаборатории. Всех троих. Того, что в крыжовнике, проверь.

Прошка подбежал, обводя огромными глазами место схватки.

— В ледник, — повторил я. Откат накрывал с головой. — И веревки. Нам предстоит долгая и содержательная беседа.

Опираясь на плечо подоспевшего Прошки, я поднялся. Мальчишка дрожал, прижимаясь к моему боку, но кочергу из рук не выпускал. Он был готов защищать учителя до последнего.

— Вы как, Григорий Пантелеич? — шепнул он, с ужасом косясь на обгорелое тело.

— В норме, Проша. Просто наука… она, знаешь ли, иногда требует жертв.

Я посмотрел на темные окна своего особняка.

В этот момент послышался грохот, по своей мощи сравнимый с ударом молота по пустой бочке. Раскатистый бас армейского кремневого мушкета, донесшийся со стороны восточного флигеля, не шел ни в какое сравнение с жалкими хлопками карманных пистолетов. Сторожевая вышка подала голос.

От неожиданности пальцы сжали рукоять трости, а Прошка, пискнув, впечатался в мой бок, выставляя кочергу как единственную защиту от невидимой угрозы.

— Часовой! — выдохнул мальчишка, стуча зубами. — Барин, это сигнал!

Тишину ночи разорвал топот десятков подкованных сапог, лязг амуниции и отрывистые, лающие команды, эхом отлетающие от каменных стен.

— В ружье! Вторая смена — к воротам! Егеря — перекрыть периметр! Живее, черти полосатые, живее!

Властный и яростный голос графа Толстого перекрывал общую суматоху. Так командуют на редутах под картечью.

— Прошка, в дом! — рявкнул я, перекрикивая нарастающий гул. — Запрись с Анисьей в кладовой и носа не кажи, пока не позову!

Мальчишка открыл было рот чтобы возразить, но, наткнувшись на мой взгляд, развернулся и юркой ящерицей шмыгнул в приоткрытую дверь.

Мы с Иваном остались одни посреди аллеи, в окружении стонущих тел поверженных врагов.

— Ваня! — пальцы впились в плечо телохранителя. В голове встали на место разрозненные факты. Шумная атака в лоб, театральные крики, возня на гравии… — Это был отвлекающий маневр.

Иван насупился, его лобастая голова медленно повернулась к темному массиву парка, скрывающему хозяйственные постройки.

— Лаборатория, — осознание прошибло меня. Цель не я.

Он сгреб двоих — первого, оглушенного ударом, и второго, валяющегося без сознания, проворно связал их обрывками веревок, оставленными нападавшими. С тоской посмотрев на в темень, где наверняка улепетывал последний нападавший, мы рванули в обход дома.

Моя трость выбивала по гравию бешеную стаккато. Легкие горели.

Едва мы завернули за угол особняка, худшие опасения подтвердились. У входа в полуподвальное помещение мелькали силуэты. Четверо или пятеро. Работали профессионально, без лишней суеты и разговоров. Один ковырялся в замке массивной, обитой железом двери, двое других уже разматывали просмоленные факелы, распространяя вокруг едкий запах дегтя.

Шум заставил их обернуться. В лунном свете блеснула сталь пистолетных стволов.

— Вали ювелира! — крикнул один, вскидывая руку.

Но нажать на спуск им было не суждено.

Темноту со стороны дровяных складов вспороли четыре яркие вспышки. Слитный залп ударил по ушам. Вспышки пороха на мгновение выхватили из мрака фигуры стрелков в темно-зеленых егерских мундирах.

Люди Толстого. Его «потешный полк», над которым потешался сам граф. Сейчас эти «игрушечные солдатики» показали волчий оскал. Выйдя из тени, они заняли тактически грамотные позиции за поленницами и углами зданий, создав смертельный сектор перекрестного огня.

Двое поджигателей упали сразу, словно марионетки, у которых перерезали нити. Свинцовые пули такого калибра не оставляют шансов на короткой дистанции. Остальные, мгновенно оценив изменение баланса сил, бросились врассыпную, ища спасения за стволами вековых лип.

— Держать! Не дать уйти в лес! — командовал усатый сержант, перезаряжая нарезной штуцер с механической точностью автомата. — Огонь по готовности!

Завязалась перестрелка. Пули с чмокающим звуком вгрызались в древесину, сбивали щепу с обшивки флигеля, рикошетили от камней фундамента. Воздух наполнился удушливым ароматом сгоревшего пороха — запахом войны, который невозможно спутать ни с чем.

Я вжался спиной в шершавую стену флигеля, стараясь слиться с кирпичной кладкой. Иван навис надо мной скалой, закрывая своим телом от шальных пуль. Его кулаки сжимались и разжимались — он жаждал схватки, но лезть с голыми руками под свинцовый дождь было бы глупостью.