Я поднял кружку. Глиняный край коснулся губ. Вдохнул. Кислота, дрожжи, что-то дикое и неприглаженное. «Ради Елены. Ради клятвы.»

Я запрокинул голову. И стал пить. Большими, жадными, отчаянными глотками. Жидкость жгла горло, как огонь, ударяла в голову, вызывая спазмы в желудке. Она была противной, грубой, настоящей. Я пил, задыхаясь, чувствуя, как по щекам текут слезы – не от жалости к себе, а просто реакция организма на эту адскую смесь. Но я не останавливался. Пока последняя капля не скатилась на язык.

Со всего маху я швырнул пустую кружку на стол. Гулкий стук глины о дерево прозвучал как выстрел. Я вытер рот рукавом, задыхаясь, пытаясь поймать взгляд сержанта. Мир уже начал слегка плыть по краям, пол под ногами стал мягким, ненадежным. Но я стоял! Гордо! Выпрямившись!

«Я доказал! – хотел крикнуть я. – Я могу быть солдатом!»

Но язык заплетался, голова кружилась. Вышло лишь хриплое, срывающееся: «Я... зал, что... буду, ик... солдатом!»

И тут я увидел его улыбку. Сержант расплылся в широкой, совершенно неожиданной улыбке. Она преобразила его суровое лицо, сделала моложе, теплее. В глазах светилось что-то вроде... одобрения? Или снисходительного веселья? Он кивнул, коротко и твердо.

Это было последнее, что я осознал четко. Потом стены закружились в бешеном вальсе. Потолок наклонился, пытаясь меня придавить. Пол под ногами нырнул куда-то в сторону. Я инстинктивно схватился за край стола, но пальцы скользнули. В ушах зазвенело, мир погрузился в густой, теплый, пьяный туман. Я провалился в карусель незнакомых лиц, пятен света и непонятных стен. Последним ощущением было чувство падения... но не в бездну. Скорее, в мягкую, темную, безразличную пустоту. Первое испытание на пути к «мужчине» было пройдено. Им оказалась кружка крепкого сидра.

Сознание вернулось волнами, каждая – с новой порцией боли. Сначала – гулкая, мерзкая пустота в голове, будто мозги выскоблили ржавой ложкой. Потом – сухость во рту, как в пустыне Сахара, язык прилип к небу, шершавый и тяжелый. Затем – тошнота, подкатывающая горячей волной к горлу, заставляя судорожно сглотнуть и застонать. И наконец – свет. Резкий, неумолимый свет, пробивающийся сквозь узкое, запыленное окно и бьющий прямо в глаза, словно насмехаясь.

Я лежал не на своей мягкой постели в особняке Сен-Клу. Жесткая, колючая поверхность подо мной пахла сеном и старым холстом. Комната была маленькой, почти спартанской: голые стены, грубый стол, табурет, шкаф да вот эта койка. Запах? Табак, кожа, металл оружия и… что-то знакомое? Да, вчерашний сидр, въевшийся в стены, смешанный с запахом пота и… жареного лука?

Я даже не пытался встать. Мир качался, стоило лишь приоткрыть глаза шире. Лучше лежать. Лучше умереть. «Стать мужчиной, Шарль? Отличное начало – с похмелья в каморке…» – мысль была горькой и предательски смешной.

Дверь скрипнула. В проеме почти все пространство занял старший сержант Тибаль Дюран. В простой холщовой рубахе, закатанной по мощным, волосатым предплечьям, он выглядел еще монументальнее, чем вчера. За ним юркнула маленькая фигурка – девочка лет десяти, тоненькая, как прутик, с ворохом черных кудряшек и огромными карими глазами, которые с любопытством скользнули по мне. Она несла поднос, уставленный мисками.

Не глядя на меня, сержант сел за стол. Девочка ловко поставила перед ним миску с дымящейся похлебкой и кусок черного хлеба, потом робко поставила второй комплект на край стола, поближе к моей койке. Ее взгляд снова метнулся ко мне – быстрый, оценивающий – прежде чем она стрелой выскочила за дверь.

Сержант принялся есть. Громко, смачно, с аппетитом, от которого у меня свело желудок. Звук ложки о глину, его чавканье были пыткой. Запах лука и мяса ударил в нос, и волна тошноты накатила с новой силой. Я застонал, прижав ладонь ко лбу.

Сержант не обернулся. Ложка замерла на полпути ко рту.

«Кто она?» – спросил он хрипло, продолжая есть.

Я поморщился, пытаясь сообразить. Голова гудела. «Кто… кто именно?» – прошептал я, голос хриплый и слабый.

Он положил ложку, обернулся на стуле. Его пронзительные серые глаза уставились на меня без злобы, но с неумолимой прямотой.

«Та, ради которой решил стать мужчиной. Ради которой все это,» – он махнул рукой, указывая на меня, на комнату, на весь гарнизон за стенами. – «Кто она?»

Образ вспыхнул перед внутренним взором мгновенно, ярче восходящего солнца, пронзив похмельный туман. Каштановые волосы, собранные просто. Глаза – глубокие озера с таинственной грустью. Черное платье, подчеркивающее бледность и хрупкость. Елена. Моя Елена.

Я закрыл глаза, впитывая этот образ, как бальзам. «Очень красивая женщина,» – выдохнул я. Голос звучал чуть сильнее, обретая опору в ее лице. – «Но ей… ей нужен мужчина. Настоящий. А не мальчик.» Я открыл глаза, встречая его взгляд. «Ей многое пришлось пережить. Потерю. Боль. Она сильная… но одинокая. И я…» Я сглотнул ком в горле. «Я должен стать тем, кто защитит ее. От всех бед. От всего. Как каменная стена.»

Сержант слушал молча. Не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло – понимание? Уважение к моей откровенности? Он кивнул, коротко, словно ставя точку. Затем встал, его тень снова накрыла меня. Он подошел к койке. В его глазах не было ни злости, ни насмешки. Была… оценка. И решение.

«Тибаль Дюран. Старший сержант. Будешь служить под моим началом. В гарнизоне форта Сен-Дени.» Его голос был таким же твердым, как вчера, но без прежней отчужденности. «Сегодня отлеживайся. Свинья после вчерашнего пойла годна только на бекон.» В уголке его губ дрогнуло подобие усмешки. «Мне еще пару телят отобрать для роты. Крепких. Не то что ты.»

Он повернулся и вышел, не дав мне времени что-то сказать, не спросив имени. Он просто… принял решение. За меня. Я остался один, ошеломленный. «Служить под его началом? В форте Сен-Дени?» Это было… неожиданно. И пугающе. Но сквозь похмелье пробилось странное чувство – облегчение? Доверие? «Он взял меня».

Не прошло и минуты, как дверь снова приоткрылась. Черные кудряшки, большие карие глаза – та самая девчушка. Она неслышно юркнула внутрь, схватила поднос с недоеденной похлебкой (моя миска даже не тронута) и уже направилась к выходу. Но на пороге замерла. Обернулась. Ее взгляд упал на меня, лежащего в жалком состоянии.

«Месье?» – пискнула она, звук тонкий, как птичий. «Вам… вам чего принести? От тошноты?»

Я слабо улыбнулся. Ее забота была трогательной и нелепой. «Если… если ты знаешь, что может облегчить мою участь, маленькая фея… то да, принеси. Буду благодарен.»

Ее лицо расплылось в озорной, солнечной улыбке. Глаза засверкали. «Сию минуточку, месье!» – и она выскочила, оставив дверь приоткрытой.

Минут через десять она вернулась, осторожно неся небольшую глиняную миску. В ней плескался прозрачный, горячий бульон, от которого шел чистый, успокаивающий пар. Она поднесла ее ко мне.

«Бульон. Бабушкин. От всего помогает,» – торжественно объявила она.

Я с трудом приподнялся на локте. Мир снова заплясал, но запах бульона был божественным. Я взял миску, обжигая пальцы, и сделал первый глоток. Теплота разлилась по телу, успокаивая бунтующий желудок, прогоняя остатки тошноты. Это был не изысканный консоме из кухни Сен-Клу, а что-то простое, наваристое, живительное. Я пил жадно, большими глотками, чувствуя, как силы понемногу возвращаются. «Спасибо,» – прохрипел я, ставя пустую миску. «Ты… спасла мне жизнь.»

Девчушка сияла, наблюдая, как я опустошил миску. Она не уходила, стояла у койки, разглядывая меня с нескрываемым любопытством. Ее большие карие глаза скользили по моим чертам, по моим, пусть и помятым, но все еще слишком аристократичным для этих стен рукам. Потом она наклонилась чуть ближе и зашептала, озираясь на дверь:

«Вы принц, да? Я таких красивых солдат еще никогда не видела!»

Я рассмеялся. Искренне, по-доброму. Боль в висках отозвалась, но смех был того стоил. «Нет, маленькая фея, я не принц. Я простой солдат. Отныне.»