Обратная дорога в Париж показалась мгновенной. Карета, теперь пустая и гулкая, казалось, сама спешила доставить меня к следующему испытанию. Особняк де Сен-Клу встретил меня гробовой тишиной. Даже слуги двигались бесшумно, избегая моего взгляда. Воздух был густым от невысказанного, но пока – лишь от недавнего отъезда сестер.
Я нашел родителей в малом салоне. Мать сидела у камина, вытирая слезы – обычные слезы расставания с дочерями. Ее платок был лишь слегка влажным. Отец стоял у окна, спиной ко мне, его фигура была менее напряженной, чем прежде. Он не обернулся, когда я вошел.
«Ну что, проводил?» – его голос был усталым, но без прежней горечи.
«Да, отец. Они уехали. Все устроено. Мартен поехал с ними – охранять.»
«Мартен? Конюх? Зачем?» – мать недоуменно подняла на меня глаза.
«Телохранитель. Надежный. Большой. Сильный. Пусть защищает женщин в этом отпуске, – добавил я с тенью усмешки. – Чтобы спокойнее было.»
Мать кивнула, снова поднося платок к глазам: «Ах, бедные мои девочки... как они там без нас...»
Я сделал глубокий вдох. Наступил момент. «Матушка, отец... Есть еще кое-что.» Голос мой прозвучал громче, чем я хотел, нарушив тишину салона. Оба родителя уставились на меня. «Я... я иду на службу. В армию. Уезжаю вскоре.»
Тишина. Абсолютная. Мать перестала плакать. Платок выпал у нее из рук. Отец медленно, очень медленно повернулся. Его лицо было маской непонимания.
«Что... что ты сказал?» – прошептала мать.
«На службу, матушка. В армию. Я принял решение.»
И тогда началось. Как будто плотину прорвало. Мать вскрикнула, коротко и пронзительно, словно от боли. «О БОЖЕ! ШАРЛЬ! ЧТО?!» Она вскочила, подбежала ко мне, схватив за рукав так, что ткань натянулась. «На службу?! Это же безумие! Ты – маркиз де Сен-Клу! Твое место здесь, в свете, рядом с нами! Ты с ума сошел?! Откажись! Скажи, что это глупая шутка! Подумай о своем будущем! О сестрах! Кто будет их защищать, устраивать?!» Ее голос срывался на визг, слезы хлынули потоком. Запах пудры смешался с резким запахом истерики.
Ее цепкие пальцы, ее вопли, ее паника – все это обрушилось на меня. Я аккуратно, но твердо освободил рукав. «Мое будущее, матушка, я строю сам. Сестры – уже почти взрослые, у них будет своя жизнь. А я... мне нужно стать кем-то. Не только по имени.»
Отец сделал шаг вперед. Его лицо побелело, но не от горя – от гнева. Каменная маска треснула, обнажив ярость. «Кем? Солдатом? Пушечным мясом? Чтобы тебя убили в какой-нибудь глуши за гроши?» Он сжал кулаки. «Ты разрушаешь ВСЕ наши планы, Шарль! ВСЕ!»
«Какие планы, отец?» – спросил я тихо, но отчетливо, глядя ему прямо в глаза. Внезапное спокойствие внутри меня было пугающим. «Планы на меня и... графиню де Вольтер?»
Мать ахнула, как будто ее ударили под дых. «Ох!» – вырвалось у нее, и она пошатнулась, хватаясь за сердце. Я едва успел подхватить ее, усаживая обратно в кресло. Она закатила глаза, дыхание стало прерывистым, хрипящим. «Соли! Воды!» – бросился я к двери, но слуги уже бежали, предупрежденные криками.
Отец не шелохнулся. Его взгляд впился в меня, изучая, словно впервые видя. Гнев сменился ледяным шоком. «Ты знаешь?» – наконец произнес он, и в его голосе не было ни отрицания, ни смущения. Только холодная констатация факта.
«Я догадался. Когда понял, что вы с матушкой были так... заинтересованы в ее приезде. И так заинтересованы в этих балах, постоянные ваши напутствования, что графиню надо навестить и развлечь…» Я выпрямился во весь рост. «Вы надеялись, что пока Клеманс отдыхает с сестрами, я... заполню ее одиночество? Что богатая вдова, да еще и с такими связями... это блестящая партия?»
Отец молчал. Его молчание было красноречивее любых слов. Мать тихо стонала в кресле, судорожно вдыхая нюхательные соли, которые ей поднесла горничная.
«Отец, я люблю ее,» – сказал я, и в этих словах не было юношеского пыла первой главы. Была простая, горькая правда. «Люблю так сильно, что это больно. Но Елене... ей не нужен мальчик. Ей нужен мужчина. Настоящий. Тот, кто может быть ее опорой, ее защитой, ее... равным. Не по титулу. По сути.» Я сделал паузу, собираясь с духом. «Я собираюсь им стать. Служба – мой путь. Мой способ доказать ей... и себе. Что я стою больше, чем просто наследник титула и состояния.»
Тишина в салоне снова стала абсолютной. Даже мать перестала стонать, уставившись на меня мокрыми от слез, расширенными от ужаса глазами. Отец не отводил взгляда. Казалось, минуты тянулись в вечность. Я видел, как в его глазах боролись гнев, разочарование, привычка контролировать... и вдруг – понимание. Глубокое, почти шокирующее. Он увидел не своего избалованного сына, бунтующего подростка, а мужчину, вставшего на свой путь, пусть безумный и опасный, но его собственный.
Он медленно подошел ко мне. Его шаги гулко отдавались в тишине. Он остановился вплотную. Не сказав ни слова, он протянул руку. Не для пощечины. Для рукопожатия.
«Упрямец,» – прохрипел он, но в его голосе не было прежней ярости. Было... уважение? Признание? «Гордость Сен-Клу. Или проклятие.» Он крепко сжал мою руку. Его ладонь была твердой, мозолистой от шпаги и верховой езды. «Держись. И не опозорь имя.»
Затем он отпустил мою руку и повернулся к матери, которая смотрела на эту сцену с немым ужасом. «Достань нюхательные соли для себя, Изабо. И прикажи служанкам собрать сыну дорожный сундук. На службу он едет.»
«Но... но... Луи!» – залепетала мать, вскакивая, но тут же пошатнувшись и снова схватившись за кресло. «Ты не можешь позволить! Он же погибнет! Мы должны...»
«Мы должны написать графу де Марсильяку!» – перебил ее отец, уже снова властный. «Он мой старый друг, командует полком в...»
«Нет, отец,» – мягко, но не допуская возражений, прервал я его. Я почувствовал вкус собственной самостоятельности, и он был горьковато-сладким. «Без писем. Без протекций. Я поступлю рядовым. Сам. Своими силами. Так... честнее.»
Отец замер. На его лице мелькнуло что-то вроде... гордости? Или это был просто свет от камина? Он резко кивнул. «Как знаешь. Твой выбор. Твоя ответственность.» Он снова повернулся к окну, его спина снова стала непроницаемой стеной. Разговор был окончен.
«Шарль! Шарль, сынок!» – запричитала мать, пытаясь снова ухватиться за меня, но силы ее были на исходе после истерики. «Подумай! Хотя бы неделю!»
Я мягко отстранился, поцеловав ее в мокрую от слез щеку. «Прости, матушка. Я уже решил. Мне нужно собираться.»
Я вышел из салона под ее сдавленные, бессильные рыдания и глухое молчание отца. Звук моих шагов по паркету казался громким, окончательным. Я шел в свою комнату не как осужденный, а как человек, взявший свою судьбу в собственные руки. Пусть путь будет тернист, но это мой путь. Ради нее. Ради себя. Ради этой клятвы, выжженной болью отказа в моей душе.
Слуги уже суетились в моей комнате. Большой дорожный сундук стоял открытым. Я смотрел на привычную роскошь – шелка, бархат, тонкое белье – и понимал, что почти все это останется здесь. Мне нужна была простая, грубая одежда. Практичность. Я сам стал складывать самое необходимое: крепкие сапоги, шерстяные носки, теплый плащ, бритвенный набор, несколько книг. Каждый предмет, опускаемый в сундук, был шагом прочь от маркиза де Сен-Клу. Шагом к тому, кем я должен стать.
Рыдания матери внизу постепенно стихли, сменившись гнетущей, тяжелой тишиной. Тишиной перед боем. Я защелкнул замок сундука. Звук щелчка прозвучал как выстрел стартера. Путь начинался.
Глава 3: Прощальный бокал и рассветная дорога
Тяжелая тишина после бурной истерики матери повисла в особняке как похоронный саван. Я поднялся в свою комнату, где уже стоял скромный дорожный сундук – мой новый мир, упакованный в кожу и дерево. Мысли путались: боль от отказа, твердость решения, щемящая тоска по только что уехавшим сестрам, тревога за них (хотя Мартен внушал доверие), и это гнетущее ощущение последнего раза.
Вечерний звон колокола Сен-Сюльпис напомнил об ужине. Обычно это был формальный ритуал, но сегодня… сегодня он висел в воздухе как нечто неизбежное и важное. Я переоделся в простой, но добротный камзол – не траурный, но и не праздничный. Последний раз – маркизом за семейным столом.
