Я перевел взгляд на девушку. Аделина. Она была не просто красива. В ее чертах, искаженных страхом и горем, была утонченная, хрупкая красота, словно сошедшая с полотна старинного мастера. Большие, цвета лесного ореха, глаза были полны слез, но в них читалась не только покорность, но и искра неповиновения.

— Это… это неправда! – выдохнула она, и ее голос, тихий и мелодичный, дрожал. – Дядя никогда не давал такого согласия! Месье де Монтобан все выдумал! Он лишь хотел заполучить мое небольшое наследство! Я умоляю вас, месье, не отдавайте меня ему!

Ее слова прозвучали так искренне, с такой болью, что у меня сжалось сердце. Взгляд де Монтобана был жадным и властным, ее – чистым и отчаянным. Правда была на ее стороне. Я в этом не сомневался ни секунды.

«Черт возьми, – подумал я. – Убийства, бунты, разоренная казна, а теперь вот матримониальные аферы».

— Хорошо, – сказал я громко, принимая вид озабоченного администратора. – Ситуация требует разбирательства. Месье де Монтобан, мадемуазель Аделина, прошу вас пройти в мой кабинет. Мы во всем разберемся по закону.

Де Монтобан попытался было снова схватить девушку за руку, чтобы вести ее, но я был проворнее. Я шагнул между ними и с холодной учтивостью подал ей свою руку.

— Мадемуазель? Позвольте.

Она, колеблясь на мгновение, затем ее тонкие, холодные пальцы легли на мою руку. Легкое, почти невесомое прикосновение странным эхом отозвалось в груди, заставив на миг забыть об усталости и груде бумаг. Я повел ее к резиденции, а раздосадованный де Монтобан и мой верный Тибаль последовали за нами.

В кабинете я усадил Аделину в кресло, сам занял место за столом, а де Монтобану указал стоять. Тибаль занял позицию у двери, скрестив руки на груди, всем видом показывая, что выход заблокирован.

— Теперь, месье де Монтобан, – начал я, – вы утверждаете, что имеете договор с покойным губернатором. Предъявите, пожалуйста, документы. Брачный контракт, письменное соглашение. Что-либо.

Лицо плантатора побагровело.

— Документов нет! Все было на словах! Честное дворянское слово!

— Увы, месье, в делах такого рода я могу полагаться только на бумагу, скрепленную печатью, – ответил я сухо. – Без доказательств ваши требования ничего не стоят.

— Но я знаю, что она получила наследство! Деньги, которые по праву должны теперь перейти ко мне, как к мужу!

Тут вмешался тихий голосок Аделины:

— Никакого наследства, кроме личных вещей и небольшой пенсии, у меня нет, ваше превосходительство. Все состояние дяди, как я слышала от месье де Бертрана, ушло на покрытие долгов колонии.

Я кивнул, мысленно благодаря своего временного секретаря. Дело принимало ясный оборот.

— Месье де Монтобан, ваши притязания беспочвенны и голословны, – заявил я. – Мадемуазель Аделина свободна в своем выборе. Считайте это дело закрытым.

— Это беззаконие! – взревел плантатор. – Я буду жаловаться! В Версаль!

— Вы можете жаловаться куда угодно, – холодно парировал я. – Но пока я здесь исполняю обязанности губернатора, закон на этой земле – это я. А теперь, капитан Дюран, – я обратился к Тибалю, – проводите месье де Монтобана до ворот. И проследите, чтобы он больше не беспокоил мадемуазель.

Тибаль с явным удовольствием шагнул к бушевавшему плантатору и твердой хваткой взял его под локоть.

— Не задерживаем губернатора, месье. Вам сказали – дело закрыто.

Когда дверь закрылась за ними, в кабинете воцарилась тишина. Аделина подняла на меня свои огромные глаза, полные благодарности и непрошеных слез.

— Я… я не знаю, как благодарить вас, месье губернатор.

— Шарль де Сен-Клу, – поправил я ее, внезапно ощущая неловкость. – И это просто моя работа, мадемуазель. Защищать тех, кто не может защитить себя. Вы можете быть свободны.

Она кивнула, встала и вышла, бросив на прощание еще один полный смысла взгляд.

Я остался один в тишине кабинета, снова погрузившись в море бумаг. Но теперь на столе, среди отчетов о бунтах и долгах, лежал еще один нерешенный вопрос. Вопрос с прекрасными карими глазами и именем Аделина. И я понимал, что это дело было далеко от завершения.

Я освободился только ближе к ночи. Свечи догорели почти до основания, оставляя на столе причудливые наплывы воска, похожие на карту неведомых земель. Голова гудела от цифр, имен, отчетов о потерях и требований плантаторов. Каждый документ был кирпичиком в стене проблем, которую мне предстояло разобрать. Завтра — объезд плантаций. Нужно будет смотреть в глаза этим гордым, жадным де Монтобанам в миниатюре, слушать их жалобы и угрозы, искать слабые места и точки давления.

Я потушил последнюю свечу и вышел из кабинета. Резиденция погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь скрипом половиц под моими сапогами. Лестница тонула во мраке, и я спускался почти на ощупь, держась за перила. Мысли путались, сливаясь в одно усталое месиво, но сквозь него упрямо пробивался один образ — огромные, полные слез и благодарности глаза цвета лесного ореха. Аделина. Почему ее судьба так внезапно врезалась в мою, и без того перегруженную обязанностями жизнь?

Я вышел на улицу. Ночной воздух, все еще теплый и влажный, был сладок и свеж после спертой атмосферы кабинета. Город был непривычно тих. Ни криков, ни звуков грабежа. Лишь где-то вдалеке мерно шагали патрули, да из портовых кабаков доносился приглушенный гул голосов.

Тибаль проделал адскую работу. Видны были следы недавней суеты — подметенные улицы, убранные в кучи обломки повозок и мусор. Порядок еще не был идеальным, но хаос отступил, затаился в темных переулках, выжидая. Это было уже огромным достижением. Одной проблемой меньше. Я мысленно поблагодарил своего верного друга. Он был моей скалой, моей опорой в этом аду.

Мне не хотелось возвращаться в пустые, наполненные призраками прошлого покои губернаторского дома. Я пошел наугад, вдоль потемневших домов, стараясь ни о чем не думать. Просто дышать. Просто идти. Но ее глаза преследовали меня, как наваждение.

В конце концов, усталость взяла свое. Ноги сами понесли меня обратно. Я поднялся в свои апартаменты, едва ощущая под собой ступени. Войдя в спальню, я не стал даже зажигать свет или раздеваться. Скинул сапоги, расстегнул воротник мундира и повалился на широкую, жесткую кровать.

Тело немело от усталости, но сознание еще цеплялось за оборванные нити дня: за цитаты из отчетов, за надменное лицо де Монтобана, за уверенные команды Тибаля… И за нее.

Перед самым сном, на той грани между явью и забвением, мне снова явились они. Огромные, доверчивые, прекрасные ореховые глаза. Они смотрели на меня не с мольбой, а с тихой надеждой. И в последний миг перед тем, как погрузиться в глубокий, беспробудный сон, я поймал себя на мысли, что хочу снова их увидеть. Не во сне. Наяву.

***

Голова гудела, словно в нее вбили десяток гвоздей. Я с трудом открыл глаза. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели ставней, резал глаза. Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна и тяжелые мысли, которые, казалось, висели в воздухе этой комнаты, пропитанной запахом чужой жизни и пыли.

Спускаясь по скрипящей лестнице, я чувствовал пустоту в желудке, настойчиво напоминающую о себе. Кухня встретила меня запустением. Пустые полки, пыльный стол, холодная печь. Ни крошки хлеба, ни куска сыра. Лишь кувшин с водой, который я и осушил залпом, стараясь заглушить голод и легкую тошноту от переутомления.

«Великолепно, – подумал я с горькой усмешкой. – Королевский комиссар, голодный как волк в собственном доме». Нужно было куда-то идти, найти хоть какую-то еду. Город только просыпался, и это был мой город. Моя ответственность. Мысль была одновременно тяжкой и гордой.

Я уже взялся за ручку двери, собираясь выйти в еще прохладные утренние улицы, как вдруг услышал сзади тихий, почти неслышный звук. Обернулся.

В полумраке коридора стояла она. Аделина. В простом платье, с корзинкой в руках, ее лицо было скромно опущено, но я видел румянец на щеках.