Дорога вилась меж холмов, то ныряя в тенистые дубравы, то выныривая на солнцепек. Пейзажи были живописны – сочные луга, перелески, синева далеких гор на горизонте. Но красота эта сегодня казалась настороженной. Глухие леса, в которые мы заезжали, дышали сыростью и тайной. Попадавшиеся хутора выглядели заброшенными: заколоченные ставни, пустые загоны, высохшие колодцы. Тишина вокруг них была не мирной, а зловещей. Как будто жизнь отсюда ушла не по своей воле, а была выметена чем-то темным и беспощадным.

Именно в одной из таких дубрав Люк внезапно поднял руку, сигнализируя к остановке. Он бесшумно соскользнул с седла и припал к земле у края тропы, где грязь смешивалась с прошлогодней листвой. Мы замерли, руки инстинктивно легли на эфесы шпаг, на приклады мушкетонов.

– Что там? – тихо спросил Тибаль, подъезжая.

Люк провел пальцем по едва заметному углублению в грязи, потом по-другому, чуть дальше. Он поднял голову, его глаза сузились.

– Следы. Не волчьи... Не оленьи. – Он ткнул пальцем в четкий, но смазанный отпечаток. – Сапог. Армейский, грубой выделки. Но не наши. – Он перевел взгляд на кусты чуть поодаль, где ветки были неестественно сломаны на высоте пояса. – И не просто шли. Крались. Маскировались. – Он поднялся, пыль стряхнул с колен. – Двое. Может, трое. Шли параллельно дороге... или выслеживали кого-то на ней. День-два назад. После дождя.

Тибаль нахмурился. Его взгляд стал жестким, профессиональным.

– Разведка? Мародеры? Или... – Он не договорил, но мы поняли. Или выслеживали нас.

В моей усталой, ноющей душе что-то щелкнуло. Как будто смазанный механизм солдатской бдительности вдруг встал на место с тихим, но отчетливым звуком. Боль под ребрами отступила, забитая внезапным холодком тревоги. Я оглядел опушку, вглядываясь в сумрак под деревьями. Исчезли призраки Адель и Елены. На их месте возникли тени реальной, неясной угрозы.

– Дальше осторожнее, – коротко бросил Тибаль. – Люк, вперед смотри в оба. Пьер, Жан, фланги. Принц, – его взгляд скользнул по мне, – сзади прикрой.

Мы двинулись. Теперь уже не просто ехали – продвигались. Легкая паранойя, как паутина, опутала отряд. Каждый шорох в кустах, каждый треск сучка заставлял вздрагивать. Лес вокруг казался полным незримых глаз.

К вечеру вышли на опушку, к быстрой речушке. Место для лагеря было хорошее: открытое, с водой, защищенное спиной реки. Разбили лагерь, выставили дозорного (первым встал Жан, молча взяв мушкетон), развели костер. Пламя весело затрещало, отбрасывая танцующие тени на наши лица.

Но тишина у костра была не такой, как раньше. Не уютной, наполненной шутками Пьера и ворчанием Тибаля. Она была напряженной. Мы ели походную похлебку, слушая треск огня и журчание воды, но мысли каждого были там, в лесу, у тех странных следов. Пьер попытался было рассказать анекдот, но он прозвучал плоско и быстро заглох. Люк молча чистил свой нож, его глаза постоянно скользили по темной опушке леса.

Я сидел, прислонившись к седлу, чувствуя усталость, накопившуюся не только в мышцах, но и в душе. Шрамы ныли. Тени прошлого все еще шевелились на краю сознания. Но поверх них ложилась новая тень – тень неведомой опасности. Я потягивал теплый чай из походной кружки, пытаясь согреть озябшие внутри чувства.

И тут я поймал на себе взгляд. Долгий, пристальный, тяжелый. Жан сидел напротив, по другую сторону костра. Он не чистил оружие, не ел. Он просто смотрел на меня. Его лицо в прыгающих отсветах пламени было непроницаемо, но в глазах горел какой-то странный, незнакомый огонь. Не злоба. Не сочувствие. Что-то... оценивающее? Предостерегающее? Или... знающее? Он смотрел так, будто видел не только меня, Шарля, но и ту боль, что я тащил за собой, и те следы в лесу, и что-то еще, сокрытое от всех.

Наши взгляды встретились. Он не отвел глаз. Не кивнул. Просто смотрел. Молча. И в этой тишине, под треск костра и настороженное молчание товарищей, его взгляд казался громче любого крика. В нем читался вопрос, на который у меня не было ответа, и предупреждение, которого я еще не понимал. Почему он смотрел именно так? Что он знал? Или чувствовал?

Я первым отвел взгляд, сделав вид, что поправляю уголек в костре. Но ощущение этого тяжелого, непонятного взгляда Жана прилипло ко мне, как смола. Оно смешалось с тревогой от следов, с ноющей болью прошлого, с усталостью дороги. Паранойя, тихая и настойчивая, сгущалась вместе с вечерними тенями. Лес за спиной дышал, и в его дыхании чудилось нечто большее, чем просто ветер в ветвях.

Дорога ждала. Жизнь ждала. Но прежде, чем найти место для новой любви, предстояло разобраться с тенями настоящего. И понять, что скрывается во взгляде Жана.

Воздух в горах стал другим. Тяжелым, влажным, наэлектризованным. Сначала это был лишь легкий ветерок, шуршащий в кронах сосен, росших по склонам все круче уходящей вверх тропы. Потом он набрал силу, завывая в расщелинах, срывая с нас шляпы и заставляя коней нервно вздрагивать. Небо, еще утром ясное, затянулось свинцовыми тучами, ползущими с севера, как грязная вата. Первые редкие, но жирные капли ударили по камням и листьям с глухим стуком.

– Гроза собирается, – пробурчал Тибаль, подтягивая ремень седла. – Не к добру. На перевале в такую погоду – самоубийство. Камнепад обеспечен, а тропу размоет в хлам.

Мы поднимались все выше. Дорога превратилась в узкую, петляющую меж скал и осыпей тропинку. Камни под копытами становились скользкими даже от легкой влаги. Вьючная лошадь Жана, нагруженная провиантом и боеприпасами, нервно фыркала, спотыкаясь.

Именно в этот момент вперед выдвинулся Пьер. Не с шуткой, не с бравадой, а с сосредоточенной, непривычной для него решимостью на лице.

– Тибаль, – его голос перекрыл завывание ветра. – Я знаю одно место. Не доходя до самого гребня. Скальный навес, почти пещера. Там пережидал мой отец, когда я с ним по этим тропам ходил за травами и рудой. – Он указал рукой чуть влево от основной тропы, где виднелся заросший кустарником каменный выступ. – Там укроемся. Если успеем до ливня.

Тибаль секунду колебался, оценивая темнеющее небо и крутизну склона. Капля упала ему на нос. Потом еще одна. Чаще.

– Веди, Пьер. Быстро!

Пьер не заставил себя ждать. Он ловко соскочил с коня, бросил поводья Люку, и первым ринулся вверх по едва заметной звериной тропке, расчищая путь саблей от колючего кустарника. Его мощная фигура, обычно кажущаяся несколько неуклюжей, двигалась с удивительной ловкостью и уверенностью горного жителя. Он не просто шел – он чувствовал камень под ногами.

– Сюда! Крепче держи коней! – кричал он, помогая Жану подтянуть споткнувшуюся вьючную лошадь. Камень под ее копытом подался. Жан рванул повод, но скользкая грязь уже увлекала животное и тяжелый тюк вниз, к обрыву. Пьер, не раздумывая, бросился наперерез, упершись плечом в круп лошади, а другой рукой вцепившись в скалу. Мышцы на его руках вздулись буграми. Он зарычал, не от боли, а от усилия, удерживая огромный вес. Люк мгновенно был рядом, подхватив поводья и оттягивая лошадь в сторону от края. Вместе они спасли и животное, и драгоценный груз.

– Спасибо, брат, – хрипло выдохнул Жан, его обычно угрюмое лицо смягчилось на мгновение.

– Пустяки! – отмахнулся Пьер, уже мокрый от пота и первых капель, но глаза его горели. – За мной!

Под скальным навесом было тесно и сыро, но это было спасение. Едва мы втиснули внутрь взмыленных коней и самих себя, как небеса разверзлись. Ливень обрушился на склон с такой яростью, что за стеной воды ничего не было видно. Грохот был оглушительным – рев воды, гулкие раскаты грома, грохот камней, срывавшихся где-то выше. Мы стояли, прижавшись к холодному камню, дышали тяжелым, влажным воздухом, слушая разъяренную стихию. Вспышки молний на миг выхватывали из мрака наши напряженные лица и белые глаза лошадей.

Именно в одну из таких ослепительных вспышек Люк, стоявший ближе к краю навеса, резко дернулся и глухо ахнул. Что-то темное мелькнуло снаружи.