Это был он. Пьер. Но почти неузнаваемый. Лицо – сплошной кровавый отек, один глаз закрыт, из разбитых губ сочилась алая пена. Грудь его мундира была пропитана темным пятном, пульсирующим с каждым хриплым, клокочущим вдохом. Глубокая, страшная рана ниже ключицы. И нож... короткий, грязный нож с зазубренным лезвием, торчал из бедра. Но не это было самым страшным. Края раны на груди имели странный, синевато-черный оттенок. Запах... сладковатый, гнилостный. «Отравленный клинок». Ледяной ужас сжал сердце.

– Жив! – прошептал я, хватая его под мышки, пытаясь поднять. Он был невероятно тяжел, безвольный. – Помогите!

Бой вокруг стихал. Люк добивал последнего бандита. Жан, прижимая раненое предплечье, подбежал ко мне. Тибаль, тяжело дыша, прикрывал нас пистолетом, глядя в сторону лагеря – там уже поднимался крик, зажигались новые факелы. Погоня.

– Тащи! – скомандовал Тибаль, его голос был хриплым, но твердым. – Люк, вперед, ищи тропу! Жан, прикрой! Я сзади!

Жан, стиснув зубы от боли, подхватил Пьера за ноги. Я – под грудь, стараясь не касаться жуткой раны. Кровь Пьера текла по моим рукам, теплая и липкая. Он стонал, беззвучно шевеля губами. Его тело было холодным.

Мы понеслись через лес, как затравленные звери. Люк, наш призрачный следопыт, вел нас окольными тропами, петляя, сбивая след. Сзади, все ближе, слышался лай собак и дикие крики преследователей. Выстрел грянул где-то слева, пуля просвистела мимо, сбив кору с сосны. Мы бежали, спотыкаясь, задыхаясь, чувствуя, как силы покидают не только Пьера, но и нас.

Чудом, ценой нечеловеческих усилий, мы оторвались. Вырвались на открытый склон, где ветер выл, сдувая следы, и рухнули в небольшой овраг, скрытый от глаз. Положили Пьера на плащ Жана. Он был бледен как смерть, дыхание – поверхностное, хрипящее. Темное пятно на груди расползалось. Рана на бедре сочилась густой, темной жидкостью. Жан сидел рядом, бледный, сжимая окровавленную тряпку на руке. Люк, как тень, исчез в темноте – искать воду, осматривать местность.

Тибаль стоял над Пьером, его лицо в лунном свете было изможденным и старым.

– Дурак... – прошептал он, но в голосе не было злобы. Была бесконечная усталость и горечь. – Дорогое твое рыцарство, болван...

Я сидел на корточках, глядя на свои руки, покрытые кровью Пьера. «Моя вина. Я видел его уход. Я не остановил». Чувство ответственности давило грузом. Я позволил боли, иллюзиям ослепить меня раньше, а теперь позволил безрассудству товарища поставить всех на грань гибели.

– Выживет? – спросил я, голос сорвался на шепот.

Тибаль мрачно покачал головой, глядя на синеву вокруг раны.

– Рана глубокая. Потерял море крови. А этот яд... – Он ткнул пальцем в сторону торчащего ножа. – Не знаю. Шансы... малы. Очень малы.

Он посмотрел на меня, потом на Жана, на темноту, откуда должен был вернуться Люк.

– Они теперь знают, что мы здесь. И знают, что мы тронули их людей, – его голос был ледяным. – Охота началась по-настоящему. Они не успокоятся. Не отпустят. Им нужны наши головы. И депеша.

Жан глухо застонал, сжимая раненую руку.

– Как тащить его? – Он кивнул на Пьера. – Он не выдержит тряски. А без скорости... нас настигнут.

Пьер застонал слабее. Его веки дрогнули, один уцелевший глаз открылся, замутненный болью и жаром. Он попытался что-то сказать. Только хрип и кровавые пузыри на губах.

– М... Мари... – прошептал он так тихо, что я едва расслышал. Потом его глаз снова закрылся.

Тишина в овраге стала гробовой. Прерывалась только хриплым дыханием умирающего друга. Мы заплатили за его безрассудство. Жан – кровью. Пьер – жизнью, которая утекала с каждой секундой. Мы все – потерей скрытности и яростью целой банды на хвосте. Цена была чудовищной. И счет еще не закрыт. Как дотащить Пьера до помощи, которой, возможно, не существует? Как теперь, будучи загнанными, израненными, с умирающим на руках, выполнить задачу против двухсот озверевших головорезов?

Лунный свет холодно лился на бледное лицо Пьера. Ответа не было. Только свист ветра в овраге да далекий, зловещий лай собак, все приближающийся. Погоня не закончилась. Она только начиналась. И мы были в самом ее эпицентре.

Люк вернулся через четверть часа, ведя за собой на коротком поводке нашего пленника – того самого, бормотавшего о «Хозяине» мародера. Лицо негодяя было перекошено от страха и усталости. «Не оставлять же такую ценность на тропе следопытам», – буркнул Люк в ответ на немой вопрос Тибаля, его тенистые глаза были нечитаемы. Жан тут же взял поводок, притянув пленного к себе с такой силой, что тот чуть не грохнулся. «Шагай, тварь, и не вздумай пикнуть», – прошипел Жан, и пленный заковылял рядом с ним, понурив голову.

Каждый шаг был пыткой. Не столько для ног, сколько для души. Мы несли Пьера на скрепленных плащах, как на носилках. Его тело было безжизненной гирей, лишь прерывистый, хриплый кашель в груди напоминал, что искра жизни еще теплится. Кровь сочилась сквозь наши попытки перевязать рану, капая на камни тропы – алый след для любой погони. Жан шагал, стиснув зубы, его рана на предплечье была перетянута грязным ремнем, лицо серое от боли и усталости. Люк, наш призрак, казалось, таял на глазах от напряжения постоянной слежки и прокладывания пути в кромешной тьме. Тибаль шел последним, его спина была согнута не от тяжести, а от груза ответственности. Его взгляд метался, сканируя каждый куст, каждую тень. Погоня отстала, но ее призрак висел над нами – лай собак то приближался, то затихал, сводя с ума.

Чудом, милостью забытых святых или просто слепой удачей, Люк вывел нас к дымящей трубе на краю вырубки. Одинокая ферма. Не крепость, не монастырь – просто старый дом с хлевом и покосившимся сараем. Но это было спасение. По крайней мере, временное.

Хозяйка, пожилая, с лицом, изборожденным морщинами, как высохшая земля, открыла не сразу. Увидев наши окровавленные мундиры и бледное лицо Пьера, она не вскрикнула, не захлопнула дверь. Ее глаза, мутные, как у старой овчарки, лишь сузились.

– Войдите, – буркнула она, отступая в темноту сеней. – Положите его там. – Она махнула рукой в сторону грубой деревянной скамьи у печи. – А этого… привяжите к ножке стола, чтобы не мешал. – Она кивнула на пленного.

Мы ввалились, внося с собой запах крови, пота и страха. Пьера осторожно опустили. Он не стонал. Дышал поверхностно, с пугающими паузами. Синева вокруг страшной раны на груди расползалась, как гнилостное пятно. Нож в бедре мы не решились вынуть – боялись кровотечения. Запах – сладковато-трупный – витал в воздухе. Жан молниеносно выполнил указание хозяйки, привязав пленного крепкой веревкой к толстой дубовой ножке стола в углу комнаты. Тот съежился, стараясь не смотреть в сторону Пьера.

– Есть ли у вас... знахарка? Лекарь? Кто угодно! – голос Тибаля звучал хрипло, почти умоляюще.

Старуха молча подошла, наклонилась над Пьером. Ее костлявые пальцы осторожно приподняли окровавленную тряпку на груди. Она понюхала воздух у раны, сморщилась.

– Гниль пошла, – констатировала она без эмоций. – И яд. Сильный. – Она подняла на Тибаля свой мутный взгляд. – Батюшка в селе за три версты. Сестра Марфа у него – травница. Может, знает что. Но дорога... – Она махнула рукой в сторону окна, за которым сгущались предрассветные сумерки. – И время... его мало.

Отчаяние, липкое и холодное, обволакивало комнату. Мы стояли вокруг скамьи, пятеро выживших, чувствуя, как жизнь нашего брата утекает сквозь пальцы. Ждать батюшку? Рискнуть везти Пьера дальше? Любое движение могло убить его. Без движения гниль и яд делали свое дело.

– Люк, – Тибаль повернулся к следопыту, его голос был тихим, но как натянутая струна. – Ступай. Найми лошадь у кого сможешь в селе рядом. Привези сестру Марфу. Быстрее ветра. Золотом заплати. – Он сунул Люку свою тощую мошну. Люк кивнул, его глаза блеснули решимостью, и он бесшумно растворился в предрассветной мгле.