Цветы. Нежность. Безрассудные поступки. Я мысленно перебрал наши с Аделиной дни. Каждый из них был расписан по часам: отчеты, инспекции, встречи с плантаторами, суды. Я приходил усталый, и она встречала меня ужином и тихой улыбкой. Я хвалил ее за рагу и порядок в доме. И... все? Да, все. Я ни разу не привез ей безделушку с рынка, не читал ей стихов, не танцевал с ней при лунном свете на веранде. Я строил для нее крепость, даже не спросив, хочет ли она жить за стенами

Утро после разговора с отцом я встретил с тяжестью на сердце. Его слова, мудрые и безжалостные, эхом отдавались в моей голове: «Сможешь ли ты ее сделать счастливой?». Я смотрел на Аделину, которая со своей обычной, тихой эффективностью расставляла на столе завтрак, и внезапно с болезненной ясностью осознал, что был эгоистом. Я строил планы на наше общее будущее, исходя лишь из собственных потребностей в покое и надежности. Но чего хотела она? О чем мечтала?

Решение пришло мгновенно. Сегодня не будет бумаг, не будет отчетов, не будет совещаний. Сегодня будет только она.

— Аделина, — сказал я, откладывая ложку. — Погода прекрасная. Давайте… прогуляемся. Устроим пикник.

Она подняла на меня удивленные глаза.

— Пикник, месье? Но у вас же…

— Сегодня нет никаких «но», — мягко, но твердо прервал я ее. — Это приказ вашего губернатора. Соберите, пожалуйста, что-нибудь вкусное. Я велю оседлать лошадей.

Она кивнула, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на робкую надежду, но затем она опустила глаза, снова надевая маску скромной экономки. Это лишь усилило мою тревогу.

Час спустя мы стояли во дворе рядом с двумя оседланными лошадьми. Я легко вскочил в седло и уже собрался было двинуться, как увидел, что Аделина неуверенно подобрала подол своего простого платья, собираясь занести ногу в стремя. Без долгих раздумий я спрыгнул на землю.

— Позвольте, — сказал я, подходя к ней.

Она смущенно взглянула на меня.

— Я сама могу, месье де Сен-Клу, я…

— Я знаю, — улыбнулся я и взял ее за талию, легко подняв и усадив в седло. Ее тело было легким и податливым, а щеки залились ярким румянцем. Она потупилась, не в силах выдержать моего взгляда. Эта милая, искренняя реакция заставила мое сердце сжаться от нежности и… стыда. Почему я не делал таких простых вещей раньше?

Мы ехали молча. Я выбрал тропу, ведущую в холмы, откуда открывался вид на изумрудные долины и лазурное море. Каждый из нас был погружен в свои мысли. Я украдкой наблюдал за ней: она сидела в седле прямо и грациозно, ее глаза с любопытством ловили новые пейзажи. Она определенно нравилась мне. Все в ней – ее тихая сила, ее ум, ее красота – отзывалось во мне глубоким, спокойным чувством. Но отец был прав. Нравится – мало. Смогу ли я разжечь в ее глазах тот самый огонь, который заставит ее смеяться громко и беззаботно, а не учтиво улыбаться? Смогу ли я стать для нее не просто надежной гаванью, но и источником радости?

Место, которое я выбрал, оказалось еще прекраснее, чем я помнил. Небольшая зеленая поляна на склоне холма, окруженная тенистыми деревьями, с ручьем, весело журчавшим неподалеку.

Я снова помог ей слезть с лошади, на этот раз ее пальцы ненадолго задержались на моем плече. Я расстелил на траве плед, достал из корзины еду – простую, но вкусную: сыр, фрукты, холодную курятину и бутылку легкого белого вина.

Первое время мы болтали о пустяках. О красоте этого места, о том, как изменился город, о смешных привычках Тибаля. Разговор тек плавно и легко, но между нами все еще висела невидимая стена учтивости. Она называла меня «месье де Сен-Клу», а я ловил себя на том, что веду себя как на официальном приеме, а не на пикнике с женщиной, которую хочу сделать своей женой.

Вино немного смягчило напряжение. Сделав глоток, я набрался смелости.

— Аделина, — начал я, глядя на бокал, а не на нее. — Мне нужно спросить вас кое о чем очень важном. И я прошу вас быть абсолютно честной со мной.

Она насторожилась, ее пальцы сжали край пледа.

— Я всегда честна с вами, месье.

— Я знаю. И потому верю вам. — Я глубоко вздохнул. — Вчера… у меня был разговор с отцом. Он спросил меня, смогу ли я сделать вас счастливой. И я понял, что был слепым эгоистом. Я так увлекся собственным покоем, своей уверенностью в нашем будущем, что никогда не спрашивал вас… чего хотите вы? О чем вы мечтаете? Я поступаю по отношению к вам несправедливо, предлагая вам жизнь, которая, быть может, вам вовсе не по душе. Будете ли вы… действительно счастливы со мной? Со мной, таким… занятым, серьезным, не склонным к безумствам?

Она слушала меня, ее глаза постепенно наполнялись не недоумением, а какой-то глубокой, тихой печалью. Она помолчала, обдумывая ответ.

— Месье де Сен-Клу… Шарль, — поправилась она, и мое сердце екнуло. — Вы предлагаете мне то, о чем я не смела и мечтать. Безопасность. Уважение. Дом. Человека, которым я искренне восхищаюсь и которому… которому я давно уже отдала свое сердце. Да, — она выдохнула, видя мое изумление. — Я буду с вами счастлива. Более чем. Я не нуждаюсь в безумствах. Мне достаточно вашего присутствия, вашей улыбки, возможности быть вам полезной.

Ее слова должны были успокоить меня. Они были полны искренности и любви. Но вместо этого холодная складка легла у меня на лбу. Я принял ее ответ, кивнул, даже улыбнулся. Но внутри что-то щелкнуло.

Это было не то. Это была благодарность преданного щенка, а не страсть женщины, которая видит в своем избраннике не только опору, но и источник радости, азарта, легкого безумия. Она соглашалась на ту жизнь, которую я ей предлагал, не смея желать большего.

И в этот момент я понял. Понял с ослепительной ясностью. Я не просто хочу, чтобы она была рядом. Я хочу видеть, как ее глаза сверкают не только от умиления, но и от смеха. Хочу слышать, как она спорит со мной, а не только почтительно соглашается. Хочу видеть ее не только доброй и спокойной, но и капризной, или злой, или страстной – любой, но настоящей, живой, без этой проклятой учтивой маски, которую она надела, служа в доме губернатора.

Я хочу делать ее счастливой не так, как я считаю нужным. А так, как хочет она. И для этого мне предстояло сначала узнать, чего же она хочет на самом деле. И… научиться этому самому.

Вечерело. Солнце, теряя свою палящую силу, окрашивало небо в нежные персиковые и лиловые тона. Мы молча собрали остатки пикника. На обратном пути я был неестественно оживлен, отпускал шутки, рассказывал забавные случаи из жизни гарнизона. Аделина мило улыбалась, кивала, но ее взгляд оставался немного отстраненным, будто она все еще переваривала наш разговор.

И, честно говоря, мне вдруг дико захотелось остановить этот поток болтовни, схватить ее за плечи и спросить:

«Да перестаньте же улыбаться! Скажите мне прямо – устали ли вы от моих глупых шуток? Раздражаю ли я вас? Чего вы хотите на самом деле?».

Но я, конечно, ничего такого не сделал. Я был Шарлем де Сен-Клу, королевским комиссаром, а не каким-то нервным юнцом.

Дома я помог ей слезть с лошади – ее пальцы снова легонько коснулись моего плеча, заставляя сердце биться чаще, – и она сразу же удалилась на кухню, сославшись на необходимость проверить ужин.

Я же, постояв секунду в пустом холле, решился на отчаянный шаг. Я отправился на поиски своих сестер. Я застал их в гостиной, они с восторгом разглядывали привезенные из города ткани и безделушки.

— Месье де Сен-Клу нуждается в вашей помощи, — объявил я, заходя в комнату.

Три пары любопытных глаз устремились на меня.

— В нашей? – подняла бровь Мари. – Ты же обычно лишь просишь нас не шуметь.

— Дело деликатное, — сказал я, понизив голос. — Касается мадемуазель Аделины.

Это было волшебное слово. Все три сестры мгновенно отложили в сторону свои покупки и уставились на меня с хищным, заинтересованным видом настоящих охотниц за сплетнями.