«Черт возьми», – пронеслось в голове, и сердце нелепо и громко стукнуло о ребра. Я заставил себя выдохнуть, собрав на лице подобие официальной сдержанности. Нельзя показывать, как я рад ее видеть. Ни в коем случае.

— Ваше превосходительство… – начала она, и ее голосок прозвучал робко. – Я подумала, что вы, наверное, не успели распорядиться о провизии… Я принесла молока и пирог. Это… это в знак благодарности.

Она протянула корзинку. Оттуда пахло свежей выпечкой и чем-то домашним, уютным, чего так не хватало в этих холодных стенах.

— Это очень любезно с вашей стороны, мадемуазель, – сказал я, и мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я хотел. – Я как раз собирался… выйти. Но, возможно, вы составите мне компанию? Позавтракаем вместе.

Она кивнула, и легкая улыбка тронула ее губы. Мы прошли на кухню. Пирог оказался изумительным – с ягодами, сладкий, но не приторный. Я ел, как ненасытный подросток, чувствуя, как голод отступает, сменяясь приятным теплом.

Пока я ел, она говорила, глядя на свои руки. — Видите ли, ваше превосходительство… раньше готовкой и уборкой здесь занималась я. Для дядюшки. Но теперь… теперь мне некуда идти. Домик, что он снимал для меня, я не смогу оплачивать… – Она подняла на меня глаза, и в них читалась беззащитность, заставившая что-то сжаться внутри меня. – Я прошу вас… позвольте мне работать у вас. Прибираться, готовить. Чтобы хоть как-то существовать.

Я отложил кусок пирога. — А где вы планируете жить? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Я… я поищу комнату. Какую-нибудь маленькую. Подешевле.

В голове мгновенно возникли картины: темные переулки, вонючие ночлежки, пьяные моряки и солдаты. Эта хрупкая, красивая девушка в таком аду… Сердце сжалось уже по-настоящему, холодной спазмой страха за нее.

Мысли пронеслись вихрем. Я – мужчина и знаю, на что способны другие мужчины в пьяном угаре или просто почувствовав безнаказанность. Оставить ее одну – значит подписать ей приговор.

Решение пришло мгновенно, импульсивно, раньше, чем я успел его обдумать. — Это небезопасно, – сказал я твердо. – Жить одной. Предлагаю иное. Вы будете жить здесь. В любой свободной комнате, их тут, правда, всего три. Ваши обязанности – готовка, уборка, закупка провизии, починка моей одежды. За это я плачу вам жалование. И кров – бесплатно.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, явно не ожидая такого предложения. Подумала с минуту, потом медленно кивнула. — Вы очень добры, месье де Сен-Клу. Я согласна.

Я достал кошелек и протянул ей небольшой мешочек с монетами. — На первые закупки. Я сегодня буду объезжать плантаторов, вернусь, вероятно, к вечеру.

Она взяла деньги и прижала их к груди. — Спасибо вам. И… будьте, пожалуйста, осторожны.

Ее забота тронула меня. Я кивнул, стараясь сохранить серьезность, и вышел, чувствуя ее взгляд на своей спине.

Дверь закрылась. Я сделал несколько шагов по улице, и только тогда позволил себе выдохнуть. Все это время я держался неестественно прямо, словно на параде, а нервы были натянуты как струны. Теперь же в пояснице резко закололо, и я сгорбился на мгновение, потирая затекшую спину.

«Да что со мной? – с досадой подумал я. – Я веду себя как последний юнец, а не как королевский комиссар».

Но анализировать свои чувства было некогда. Сейчас нужно было найти Тибаля. От его поддержки и здравого смысла сейчас зависело многое. Я выпрямился, отряхнул с мундира несуществующую пыль и решительным шагом направился к казармам, отгоняя от себя навязчивый образ ореховых глаз.

Я нашел Тибаля возле казарм, где он с видом довольного медведя руководил построением нового, уже более-менее дисциплинированного караула. Увидев меня, он хмыкнул:

— Ну что, братец, по лицу видно – бумаги заели. Поехали, воздухом подышим, а то тут от этих молодцов одним потом пахнет.

Мы оседлали лошадей и двинулись вглубь острова. Дорога вилась меж холмов, поросших диковинной зеленью, но мне было не до красот. В голове вертелись имена, цифры, карты участков.

Солнце жарило немилосердно, и тяжелый кивер давил на виски, словно обруч. Пыль, поднятая копытами наших лошадей, въедалась в поры, смешивалась с потом и навязчивым запахом цветущего олеандра, который на острове почему-то пахнет не жизнью, а тлением. В ушах еще стоял гулкий стук казенных печатей, а перед глазами плясали столбцы цифр — бездушные свидетели чьих-то афер и страданий. Каждая кость ныла от усталости, и даже упругая поступь моего коня казалась назойливой.

Первой была плантация «Ля Ривьер» того самого де Монтобана. Сам он встретил нас с подчеркнутой, холодной учтивостью, но в его глазах читалась злоба. Поля ухожены, рабы работают под бдительным взором надсмотрщиков с плетьми. Все слишком идеально, словно картинка.

Я видел, как один из рабочих, старый уже человек, споткнулся и упал на колени в борозду. Надсмотрщик, не раздумывая, свистнул плетью по воздуху, и этот звук — сухой, щелкающий, как удар бича по сырому мясу, — заставил вздрогнуть не только раба, но и меня. Де Монтобан заметил мой взгляд и равнодушно заметил: «Леность — смертный грех, ваше превосходительство. Мы здесь прививаем добродетель трудолюбия». От его улыбки стало холодно, будто от сквозняка из склепа.

Де Монтобан жаловался на высокие налоги и угрозу бунта, но чувствовалось, что он один из тех, кто наживается на хаосе. Мы ограничились формальным осмотром, я пообещал «изучить вопрос», и мы уехали. Тибаль, скача рядом, мрачно заметил: «Этому пауку только дай волю – всю колонию в паутину запутает».

Второй точкой стало поместье «Белая Цапля» – владелец, пожилой месье Рено, казался честным, но сломленным человеком. Его земли были в запустении, несколько полей сгорело во время недавних стычек. Он не жаловался, а с горькой покорностью показывал на руины своего сарая: «Вот, ваше превосходительство, стараюсь как могу. Но силы уже не те».

Воздух в поместье был пропитан запахом пепла и грусти. Мы прошли мимо почерневшего остова амбара, и я невольно наступил на обгоревший деревянный обруч — все, что осталось от бочки. Месье Рено молча поднял его, посмотрел на него с какой-то бесконечной тоской и бросил обратно в кучу мусора. Этот простой жест был красноречивее всех жалоб. Он уже простился со своим прошлым.

Я пообещал ему помощь из казны – лес на восстановление, хотя в душе сомневался, найдется ли хоть один лиард в опустошенной казне. Тибаль молча помог старику поправить покосившуюся калитку.

Последней была плантация «Солнечный Берег» – ей управляла вдова мадам Элен, женщина с волевым подбородком и умными глазами. Ее хозяйство было скромным, но образцовым. Она не просила, а предлагала – наладить поставки муки в город, организовать обмен семенами с другими плантаторами. С ней я говорил дольше всего, находя странное утешение в ее здравом смысле.

Она предложила мне не вина, как другие, а холодного чая из местных трав — терпкого и бодрящего. Пока мы говорили о логистике и семенах, я заметил, как ее дочь, девочка лет семи, тайком от матери угощает куском сахара старого рабочего-инвалида, что чинил изгородь. Мадам Элен, заметив мой взгляд, лишь мягко улыбнулась: «Здесь все друг за друга, ваше превосходительство. Иначе не выжить». И в этих словах было больше мудрости, чем во всех докладах Совета. Тибаль, осмотрев ее небольшую охрану, одобрительно хмыкал: «Здесь, кажись, хоть знают, с какого конца ружье держать».

Возвращались мы затемно, уставшие до костей, пропыленные и пропахшие потом и лошадьми. Город погрузился в сон, лишь изредка где-то слышались шаги патруля. Я отпустил Тибаля отдыхать и зашел в резиденцию.

В прихожей пахло… едой. Свежей, горячей, настоящей. Я замер, слыша, как предательски урчит мой пустой желудок. Этот запах был глотком жизни посреди выжженного пустыря моего дня. Он был простым — тушеное мясо, лук, может быть, тимьян — но в нем была такая искренняя забота, что комок подкатил к горлу. Я стоял в прихожей, этот несчастный губернатор в пыльных сапогах, и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо. На цыпочках прошел на кухню.