Я вглядывался в мелькавшие в лагере лица. И вдруг – холодная игла под сердцем. Тот коренастый, с медвежьей походкой и шрамом через глаз... Да, я видел его в донесении! Один из главных разыскиваемых за нападение на почтовую карету у Рокблана. А вон тот, тощий, с крысиным лицом – он фигурировал в деле о поджоге амбаров в долине. Знакомые лица. Те самые, кого мы должны были искать, когда вернемся с задания. Их логово было здесь. Глубоко в горах, неприступное. И куда более мощное, чем мы могли предположить.

– Непролазно, – пробормотал Тибаль, его голос был сухим и пустым. – Пять человек... против этой рати? Даже ночью... Это чистой воды самоубийство. – Он отполз чуть назад, в спасительную тень елей. – Отходим. Тише воды. Надо найти укрытие, дождаться подкрепления. Или... или придумать что-то невероятно хитрое.

Логика сержанта была железной. Сердце сжималось от горечи и бессильной ярости. Эти твари должны были ответить. Но сейчас – броситься в эту пасть? Безумие.

Именно в этот момент я услышал резкий, сдавленный вдох справа. Пьер.

Он лежал ничком, вцепившись пальцами в сырую хвою. Его обычно румяное лицо было мертвенно-серым. Глаза, широко раскрытые, были прикованы не к лагерю в целом, а к чему-то у дальнего барака-тюрьмы. К группе пленных, которых выводили под конвоем к ручью. Среди них – девушка. Худая, грязная, но... Я видел, как Пьер сжимал кулаки до побеления костяшек. Его дыхание стало прерывистым, хрипящим, как у загнанного зверя.

– Нет... – прошептал он так тихо, что это было почти беззвучным движением губ. – Мари... Боже... Мари...

Мари. Сестра? Невеста? Он хранил свое прошлое за семью печатями. Знаем только, что его предали, и он бежал из родных мест.

Девушка пошатнулась, уронив ведро. Охранник – здоровенный детина с дубиной – рявкнул что-то и замахнулся. Пьер вздрогнул всем телом, словно получил удар. В его глазах мелькнула дикая, нечеловеческая боль, а потом... ее сменило нечто страшное. Ледяная, бездонная ярость. И решимость. Такая, от которой стынет кровь в жилах.

Он не проронил больше ни слова. Не оглянулся. Просто медленно, как змея, начал отползать назад, вглубь ельника. Его движения были неестественно плавными, зловеще целеустремленными. Он снял с плеча тяжелый мушкетон, оставил его на земле – лишний груз. Проверил нож и пистолет за поясом. Каждое движение говорило о конце пути.

«Нет, Пьер! Стой!» – кричало во мне. Но слова застряли комом в горле. Я понял его намерение раньше, чем осознал его сам. Он не мог уйти. Не мог оставить ее здесь. Не мог ждать подкрепления, которое придет слишком поздно. Ярость и отчаяние перевесили все – инстинкт, разум, дисциплину.

Я метнулся, чтобы схватить его за плащ, но пальцы лишь скользнули по мокрой ткани. Люк, лежавший ближе, тоже молниеносно протянул руку – но Пьер был уже вне досягаемости, растворяясь в сгущающихся сумерках и густом подлеске. Он уходил. Один. Прямо в самое логово зверя. Чтобы спасти Мари. Или умереть с ней.

– Пьер! – прошипел Тибаль, его лицо исказилось от ярости и немого ужаса. – Чертов безумец! Вернись!

Но было поздно. Только легкий шелест веток и быстро гаснущий след в мокрой траве указывали на его путь. Путь, ведущий прямиком в ад.

Жан впился пальцами в горло пленного, пригнув его к земле.

– Говори! – его шепот был страшнее любого крика. – Девушка! Мари! Кто она?! Почему здесь?!

Пленный закатил глаза, бормоча что-то невнятное о «новой партии живого товара», о «девках для потехи», о «тех, кого не выкупили».

Тибаль сжал виски, будто пытаясь сдержать нарастающую панику. Его четкий план рассыпался в прах. Отступать? Но бросить Пьера? Зная его – он полезет напролом. Его схватят. Запытают. Выведают про нас. Или убьют сразу, на месте. Ждать – смерти подобно. Но идти на штурм сейчас – безумие, ведущее к гибели всех.

Холодный пот стекал по моей спине. Старый «шрам» ныл под ребром, напоминая о прошлой боли. Но эта боль была острее, невыносимее. Мы теряли брата. Прямо сейчас. И виной тому была не пуля врага, а его собственное разбитое сердце и наша проклятая неспособность что-либо изменить.

– Что делать, Тибаль? – мой голос звучал чужим, сорванным.

Сержант посмотрел на лагерь, где уже зажигались первые факелы, бросая зловещие тени, потом – на темнеющий лес, поглотивший Пьера. В его глазах бушевала буря. Страх. Ярость. Бессилие. И страшное понимание: времени на раздумья нет. Отчаянный шаг Пьера поставил на грань катастрофы всех нас. Сейчас решалась не только его судьба и судьба девушки Мари. Решалась судьба всего отряда. Выполнение миссии. Сама возможность выбраться живыми из этой проклятой горной чаши, ставшей логовом настоящего, смертоносного зверя. И в воздухе повис немой вопрос: что перевесит – верность или страх?

Тишина после исчезновения Пьера длилась одно короткое, вечное мгновение. Потом наш мир взорвался.

– ЧЕРТ! – рявкнул Тибаль, сорвавшись с места, его лицо было искажено яростью и паникой. Он метнулся к месту, где исчез Пьер. Люк, как тень, уже рыскал по земле, его пальцы скользили по мокрой хвое, читая невидимые знаки. Я замер, ледяная тошнота подкатила к горлу. «Я видел. Видел, как он уходил. И не остановил. Не успел? Не смог?»

– Сюда! – Люк прошипел, указывая на сломанную ветку кустарника, на каплю темной, почти черной жидкости на камне. Кровь? Масло? Адреналин ударил в виски.

Мы бросились следом, забыв про скрытность, про осторожность, про пленного (Жан просто швырнул его на землю, привязав к корню). Лес встретил нас враждебно – колючие ветки хлестали по лицам, корни норовили споткнуть, сырость лезла под одежду. Мы бежали, задыхаясь, слушая только свист собственного дыхания и тревожные крики птиц, сорванных с мест нашим безумием. Люк вел нас по следу Пьера – обрывки ткани на шипах, вмятины от сапога в мягкой земле, все ближе и ближе к зловещему сиянию факелов лагеря.

И вот – граница. Грубая изгородь из срубленных стволов, кое-где перевитая колючей проволокой. И здесь... Здесь следы говорили уже не о скрытности, а об отчаянной борьбе. Сорванные клочья мундира Пьера. Следы волочения по грязи. Множество следов грубых сапог. И кровь. Теперь уже явно кровь. Темные, липкие брызги на камнях, на траве. Много крови.

– Нашли... – прохрипел Жан, его голос был хриплым от бега и ужаса. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели.

– Уводят! – Люк ткнул пальцем вглубь чащи, справа от лагеря, где следы уходили в темноту, в сторону горной тропы. – Не к воротам. Тайком. Трое... четверо. Тянут.

Тибаль не стал ничего говорить. Его лицо было каменной маской. Он лишь резко махнул рукой:

– Вперед!

И мы ринулись в погоню, уже не скрываясь, зная, что каждая секунда может быть последней для Пьера.

Бой настиг нас внезапно, как удар грома. Они ждали в узком распадке, где тропа сжималась меж скал. Четверо. Грязные, озверевшие рожи. Двое волокли что-то тяжелое, бесформенное, завернутое в темную ткань. Двое других, с обнаженными тесаками, прикрывали отход.

– Отдайте его! – заревел Жан, первым врезаясь в прикрытие. Его мощный удар кулаком сбил с ног одного бандита, но второй успел махнуть тесаком. Жан уклонился, но лезвие скользнуло по его предплечью, вспоров рукав и кожу. Кровь брызнула.

Я не видел ничего, кроме того свертка. Пьера. Они тащили его, как тушу. Что с ним? Жив? «Я позволил этому случиться». Мысль пронзила мозг, белая и жгучая. Вина и ярость слились воедино, вытеснив страх, вытеснив боль под ребрами. Это был чистейший огонь гнева.

– ПЬЕР! – закричал я, выхватывая шпагу и бросаясь не на бандитов, а прямиком к тем, кто тащил ношу. Люк, молниеносный, как змея, вцепился в одного, его нож блеснул в лунном свете. Тибаль, сжав зубы, бил эфесом пистолета по голове второго прикрывающего.

Я врезался в носильщиков. Один отпрянул, выхватывая нож. Другой бросил ношу и ринулся на меня. Я парировал удар ножа шпагой с лязгом, отбрасывая его руку. Не думая, только чувствуя ярость, я нанес удар в живот. Он ахнул, сложившись. Я отшвырнул его в сторону, не глядя, уже падая на колени рядом с темным свертком.