На столе стояли закрытые горшки, от которых шел соблазнительный пар. А на краешке стула, склонив голову на сложенные на столе руки, спала Аделина. Свет одной-единственной свечи золотил ее волосы и длинные ресницы, касающиеся щек.

Сердце сжалось. Что делать? Разбудить? Отнести на руках в ее комнату? Но как это будет выглядеть?

Я мысленно представил, как несу ее, спящую, по темным коридорам. Ее головка на моем плече, легкое дыхание... Рука сама потянулась, чтобы отодвинуть со лба ее непослушную прядь. Я отдернул ее, будто обжегся. Кто я такой, чтобы нарушать ее покой? Солдат? Чиновник? Измученный зверь, которого приручили кротостью и горячим обедом?

Пока я метался в нерешительности, она сама вздрогнула и проснулась. Увидев меня, смущенно вспыхнула и вскочила.

— О! Простите! Я… я просто присела на минутку и…

— Я вижу, – мягко прервал я ее. – Вы не должны были себя утруждать.

— Я просто… переживала. Дорога опасная, а вы вернулись так поздно. Думала, вы будете голодны, – она отдернула крышку с горшка, и аромат тушеного мяса с травами ударил мне в нос, вызвав слюнки.

Я не стал сопротивляться. Сел за стол, и она тут же поставила передо мной тарелку с дымящейся едой. Это было невероятно вкусно. Просто, сытно, по-домашнему. Я ел, а она сидела напротив, молча, лишь изредка поправляя свечу.

Я украдкой наблюдал за ней сквозь дымку пара от тарелки. Тень от ресниц падала на ее щеки, а в уголках губ таилась уставшая, но спокойная улыбка. В ее молчании не было подобострастия. Оно было наполнено... пониманием. Как будто она знала, какой сегодня был день, и всем своим существом давала понять: здесь тебя ждут, здесь тебя примут, здесь можно молчать. Это было дороже любого разговора.

Когда я закончил, она тихо пожелала спокойной ночи и вышла, оставив меня одного в теплом, уютном свете кухни.

Я сидел еще несколько минут, слушая, как в доме наконец-то поселился не просто порядок, а уют. Жизнь. И на душе было так тепло и спокойно, как не было с самого моего приезда.

Я погасил свечу и поднялся в спальню. Тишина дома больше не была гнетущей. Она была мягкой, бархатной, как то одеяло, что ждало меня на кровати. И сквозь нее доносился легкий, едва уловимый аромат — смесь лавандового мыла и теплого хлеба. Аромат Аделины. Аромат дома.

Засыпая, я больше не видел ни злобных глаз Монтобана, ни пепелищ Рено. Я видел золотистый свет свечи в ее волосах и чувствовал вкус трав.

Утро встретило нас с Тибалем не гостеприимным запахом кофе, а свинцовой тяжестью в воздухе и тревожными вестями от капитана Лефера. Патруль доложил о подозрительном скоплении людей на дальних плантациях. Настроения там, судя по всему, были отнюдь не мирными.

Мы снова в седлах. На этот раз путь был дольше и труднее. Дороги, если их можно было так назвать, превратились в узкие тропы, размытые недавними ливнями. Джунгли смыкались над головой, густые, душные, полные невидимой жизни. Воздух был насыщен влагой и предчувствием бури.

Первая же плантация, куда мы добрались, «Черное Болото», представляла собой печальное зрелище. Полуразрушенный дом, заросшие поля, истощенные, с потухшими глазами рабы и надменный, пьяный управитель, который едва удостоил нас вниманием. Дела здесь шли плохо. Очень плохо. Урожай пропал, дисциплина разваливалась. Угроза бунта витала в воздухе, осязаемая, как запах гнили.

Возле колодца мы увидели старуху, которая что-то шептала, растирая в пальцах землю. Ее глаза, поднятые на нас, были пусты и в то же время полны какой-то древней, немой ярости. Она не попрошайничала, не кланялась — она просто смотрела, и в этом молчаливом взгляде читалось больше презрения и угрозы, чем во всех пьяных криках управителя. Это был взгляд человека, которому уже нечего терять.

На второй, «Убежище Скарабея», ситуация была иной, но не лучше. Местный управляющий, хитрый и елейный тип, встретил нас с подобострастием, но его глаза бегали, и он явно что-то скрывал. Тибаль, обладавший нюхом на ложь, молча ткнул пальцем в сторону дальних складов. Там мы обнаружили припрятанные запасы продовольствия, в то время как работники явно голодали. Здесь бунт зрел не от отчаяния, а от справедливой злобы.

Тибаль, сдвинув брезент, обнажил бочки с соленой рыбой и мешки с зерном. Мы молча смотрели на это богатство, а затем я заметил на земле у склада крошечный, тщательно подобранный рассыпанный горох. Кто-то голодный рисковал подойти сюда, чтобы собрать несколько горошин. Этот контраст — полные склады и чья-то отчаянная, нищая бережливость — вызвал у меня такую волну гнева, что я едва сдержался, чтобы не схватить этого елейного управляющего за грудки.

Третья точка, «Забытый рудник», и вовсе оказалась на грани коллапса. Небольшая шахта, где в каторжных условиях трудились осужденные, была практически брошена на произвол судьбы. Солдаты охраны разбежались, старший надсмотрщик был найден в своей конторе с перерезанным горлом. Несколько десятков отчаявшихся, озлобленных людей были готовы взорваться в любой момент.

Мы возвращались в город глубокой ночью, молчаливые и мрачные. Усталость была уже не физической, а какой-то глубинной, высасывающей душу. Картина вырисовывалась удручающая: чем дальше от столицы, тем больше беспорядок, нищета и готовность к насилию.

Мир за пределами города казался провалившимся в варварство и хаос. Каждая кость ныла от тряской езды, но куда сильнее ныла душа. В ушах стояли крики птиц из джунглей, сливаясь в один сплошной, тревожный вой. Я чувствовал, как грязь с дорог «Черного Болота» и пыль рудника въелись не только в одежду, но и в саму кожу, и никакая баня не сможет ее отмыть.

— Ну что, братец, – нарушил молчание Тибаль, его голос хрипел от усталости и дорожной пыли. – Веселенькая ассамблея. Здесь не налогами пугать нужно, а виселицы ставить да войска вводить.

— Виселицы проблему не решат, – мрачно ответил я. – Нужен план. Жесткий, но справедливый. Перераспределение запасов, смена управителей, показательные суды над самыми одиозными… и надежная охрана.

— Охрану я обеспечу, – тут же откликнулся Тибаль. – Из тех, кто не сбежит при первом же выстреле. Но с остальным… тут тебе, губернатор, карты в руки.

В резиденции нас ждал свет в окнах и, как вчера, тот же спасительный запах еды. Но на сей раз я не застал Аделину спящей. Она сидела в кабинете, у камина, и что-то шила.

Свет камина золотил ее волосы и отбрасывал теплые блики на стены, заставляя отступать сгущавшуюся за окнами тьму. В воздухе пахло не только едой, но и едва уловимым ароматом лаванды — она, видимо, проветривала комнаты. Этот простой, мирный запах порядка и заботы был таким же глотком свежего воздуха, как и вчерашний ужин. Она создавала здесь не просто столовую и спальню, а крепость. Убежище.

— Вы вернулись! Я так волновалась… Ужин на кухне. И… для вас, месье Тибаль, тоже.

Я кивнул, стараясь сбросить с себя мрачные мысли.

— Благодарю вас, мадемуазель. Вы очень добры.

Мы с Тибалем прошли в кабинет, и я едва успел разложить на столе карты плантаций, как в дверь постучали. На пороге стоял запыхавшийся гонец из отряда капитана Лефера. Его лицо было бледным, глаза выпученными от страха.

Он был без кивера, волосы слиплись от пота, а на униформе проступили темные пятна — то ли от грязи, то ли от того, что он падал с лошади, скача сломя голову. Он тяжело дышал, и его плечи вздымались от усилий. От него тянуло запахом взмыленной лошади, страха и дальнего дорожного ветра, который принес с собой весть о буре.

— Ваше превосходительство! Срочное донесение!

— Говори, – скомандовал я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— На плантации «Тенистая Долина»… готовится бунт! Рабы собирают оружие, к ним присоединяются несколько бедных людей с соседних участков! Говорят, идут сюда, на город! Они… они хотят поговорить с новым губернатором! – гонец выдохнул это почти на одном дыхании.

В кабинете повисла гробовая тишина. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев в камине да тяжелое дыхание гонца. Я видел, как застыла игла в руке Аделины, как побелели ее костяшки. В этом теплом, уютном кабинете, среди карт и запаха лаванды, вдруг материализовался тот самый хаос, который мы только что объездили. Он ворвался сюда вместе с этим испуганным мальчишкой в грязном мундире. И теперь его уже нельзя было игнорировать. Я посмотрел на Тибаля. Его усталое лицо застыло в суровой маске. Он молча кивнул мне, и в его взгляде читалось: «Вот она, первая настоящая проверка».