«Всю жизнь любил Мари…» Он повторил свою исповедь о жене, о сыновьях, о черной оспе, о пустом, холодном доме с пятнами на стене. Его слова, скупые и страшные, повисли в воздухе тяжелой пеленой. Когда он умолк, стиснув кулаки, в тишине было слышно только потрескивание костра. Никто не смел нарушить это молчание. Его боль была священной.

Взгляды невольно обратились к Люку. Он был самым закрытым из нас. Каменное лицо, редкие слова. Никто не ожидал, что он заговорит. Он долго смотрел на огонь, потом его рука потянулась к шее, к шнурку под рубахой. Он вытащил маленький, потемневший от времени медальон. Приоткрыл его на мгновение. В тусклом свете костра мелькнул крошечный, выцветший портрет девушки с серьезными глазами.

«Аннет,» – выдохнул он, одно-единственное слово, полное такой невыразимой тоски и нежности, что у меня перехватило дыхание. Он захлопнул медальон, спрятал обратно. «Умерла. Не признался.» Больше он ничего не сказал. И не надо было. Четыре слова и медальон сказали больше любой длинной истории. Его боль была тихой, глухой, как подземный ключ.

Тишина снова воцарилась над костром, но теперь она была другой. Не неловкой, а… наполненной. Наполненной нашими общими потерями, первой глупостью, первой страстью, первой невосполнимой утратой. Четыре истории. Четыре судьбы. Четыре отголоска той боли, что грызла меня. Я сидел, обхватив колени, поджав губы, глядя на угли. Мое горе не было уникальным. Оно было частью этой мужской жизни, этого пути. Частью цены, которую платишь за то, чтобы жить, любить… и терять.

Никто не смотрел прямо на меня. Никто не сказал: «Мы знаем». Но в тишине, в тепле костра, в этих рассказанных и недорисованных историях было понимание. Товарищество. Они не лезли с утешениями. Они просто… были рядом. И делились своими шрамами.

Тибаль протянул мне кусок мяса на заостренной палке. «Ешь, Принц. Остынет.»

Я взял. Горячий жир обжег пальцы. Я откусил. Мясо было жестковатым, дымным, невероятно вкусным.

«Спасибо,» – прошептал я, не поднимая глаз. Не за мясо. За все.

«Не за что,» – буркнул Тибаль, отхлебывая вина. Его взгляд скользнул по мне, и в нем не было ни жалости, ни осуждения. Только спокойное принятие. «Завтра рано вставать. Кто первый на караул?»

Разговор перешел на бытовое. Но что-то внутри меня сдвинулось. Камень не исчез. Но он больше не был одиноким утесом в пустыне. Он был частью ландшафта, по которому шли другие. А над нами, в прорехе между ветвями черных дубов, засияли первые, яркие звезды. Холодные, далекие, но бесконечно красивые. Как ее глаза когда-то. Боль сжала сердце, но уже не с такой силой. Было горько, но… не безнадежно.

Костер трещал, отбрасывая теплый свет на лица моих товарищей. На Пьера, жующего и ухмыляющегося. На Люка, снова с каменным лицом, но с медальоном под рубахой. На Жана, чей взгляд был прикован к пламени, где, наверное, он видел лица своих Мари и мальчишек. На Тибаля, спокойного и надежного, как скала.

Я откинулся на свернутый плащ, глядя в звездное небо. Дорога, природа, костер, жареное мясо, вино… и эти истории. История Тибаля о недосягаемой красавице, история Пьера о пирожках и пинках, трагедия Жана, немой рассказ Люка. Что еще нужно для залечивания душ? Не избавления от боли, нет. А для того, чтобы понять: ты не один. Чтобы найти в себе силы нести свою ношу дальше. Потому что дорога продолжается. И товарищи идут рядом.

Утро после костра выдалось ясным, июльским, душным от зноя, который уже висел в воздухе, обещая настоящий жар. Задание было выполнено – депеша вручена, ответ получен. Тибаль, оценив путь обратно и усталость коней, махнул рукой: «До завтра отдыхаем. К вечеру – в седла. Не теряться!» Товарищи радостно зашумели, разбредаясь кто куда: кто в трактир, кто просто поспать в тени, кто побродить по незнакомому городку у переправы.

Я выбрал бродить. Городок был невелик, но живой, шумный, пропитанный запахами реки, рыбы, пота и цветущих лип. Солнце палило немилосердно, заливая белизной стены домов. Девушки в легких платьях, с зонтиками от солнца, кокетливо улыбались мне, провожая взглядом мощную фигуру в солдатском мундире. Мальчишки, игравшие в мяч у фонтана, замирали, разглядывая меня с почтительным страхом, а потом начинали носиться с удвоенной энергией, стараясь показать свою удаль. Это забавляло. Было просто, тепло, по-летнему. Камень под ребрами все еще лежал, но его острые края, казалось, чуть сгладились после ночного костра и откровений.

Почти сам не осознавая, как, я свернул в тихую улочку, где запах жасмина смешивался с чем-то другим, знакомым и навязчивым. И вот он – еще один дом утех. Скромнее «Веселой Лодочки», без вычурной вывески. Просто дверь и решетчатые ставни. Мадам, полная, усталая женщина с глазами, как у старой гончей, сразу ко мне подкатила.

«Мсье солдат! Добро пожаловать! Кого прикажете? У нас девицы на любой вкус! Рыженькая, брюнетка, пышненькая…»

Я машинально скользил взглядом по полумраку комнаты, где несколько девушек лениво коротали время. И вдруг… сердце мое остановилось, а потом рванулось в бешеной скачке. Я замер как вкопанный, забыв дышать.

У окна сидела Елена.

Точнее, девушка, поразительно похожая на нее. Та же форма лица, тот же разрез глубоких глаз, тот же золотистый оттенок волос, собранных в простую, но изящную прическу. Даже поза, чуть отстраненная, с книгой в руках (дешевое издание, но все же!) была узнаваема. Разница была лишь в глазах – в них не было глубины и спокойной силы графини, а светилась усталая покорность, и в одежде – простом, дешевом ситцевом платье, но чистом.

«Мсье? Мсье солдат?» – мадам дернула меня за рукав, встревоженная моим остолбенением. – «Вам нехорошо?»

Я сглотнул ком в горле. «Ее,» – прохрипел я, указывая пальцем на двойника. Голос звучал чужим. – «Только ее.»

Девушка подняла глаза. Увидела меня. Легкое удивление мелькнуло в ее взгляде, потом – профессиональная полуулыбка. Она отложила книгу.

«Меня зовут Адель, мсье».

Комната была крохотной, душной. Адель начала было говорить что-то привычное, дежурно-ласковое. Но я лишь молча покачал головой. Я не мог говорить. Я мог только смотреть. Смотреть на это живое, дышащее отражение своей мечты, своей боли.

Я не бросился на нее. Подошел медленно, как к чему-то хрупкому и нереальному. Мои руки коснулись ее плеч, нежно, почти с благоговением. Я смотрел в ее глаза, ища там хоть искру той, но находил лишь легкое недоумение и готовность услужить. И тогда… тогда я начал говорить. Говорить не ей, Адель, а Елене. Сквозь нее. Шелестом пальцев в ее волосах, теплом своих губ на ее шее, ладонями, скользившими по ее спине с нежностью, граничащей с болью. Я выливал на нее поток чувств, копившихся месяцами: обожженную солнцем нежность ее садов, боль разлуки, ярость бессилия, горечь утраты, всю ту безумную любовь, которой я так и не смог коснуться настоящей Елены.

Я не брал – я отдавал. Отдавал всю накопленную страсть, всю нежность, всю невысказанную поэзию своего разбитого сердца. Я целовал ее так, как мечтал целовать Елену – долго, глубоко, с отчаянием и надеждой одновременно. Мои прикосновения были не просто лаской, а исповедью, мольбой, прощанием. Я окутывал ее вниманием, каким хотел окутать свою графиню, шептал слова, предназначавшиеся другой.

Для Адель эта ночь была не работой, а чем-то сродни волшебству. Ее глаза расширились от неожиданности, потом в них вспыхнуло что-то теплое, настоящее. Она отвечала на мою нежность своей, робкой сначала, потом все более искренней. Такого у нее еще не было. Никто не смотрел на нее так, как на богиню. Никто не касался с таким трепетом. Никто не шептал таких странных, красивых, полных боли слов. Она отдалась этому потоку полностью, забыв о расчете, о времени, о себе. Она стала не просто сосудом, а соучастницей моей боли, пусть и не понимая ее до конца.

Утро застало их в спутанных простынях. Адель спала с легкой непрофессиональной улыбкой на усталом лице, похожем на лицо Елены как никогда. Я смотрел на нее, и безумная мысль, как искра, пронзила мой мозг: «Забрать ее. Спасти. Отучить от этого. Обучить манерам. Одеть в шелка. Сделать… своей. Хоть отражением, но своим».