Ожидание стало новой пыткой. Мы сидели на глиняном полу, прислушиваясь к каждому хрипу Пьера, к каждому шороху за дверью. Жан стиснул зубы так, что казалось, они треснут. Тибаль ходил из угла в угол, как раненый зверь в клетке. Я сидел, уставившись на свои руки. Кровь Пьера под ногтями уже засохла, но казалось, она все еще жгла кожу. «Я не остановил его. Я позволил». Липкий страх был не только за Пьера, но и за всех нас. За миссию. Банда знала нас. Они не отступят. Они выжгут эту ферму дотла, лишь бы найти нас.

Взгляд Тибаля упал на угол, где сидел, привязанный к ножке стола, наш пленный. Мародер с перекошенным от страха лицом. Он видел состояние Пьера. Видел нашу ярость и бессилие.

Тибаль медленно подошел к нему. Не спеша. Его тень накрыла дрожащего человека.

– Видишь? – Тибаль кивнул в сторону Пьера. Его голос был тише шепота, но от этого страшнее. – Видишь, что твой «Хозяин» делает с людьми? Своими же? С чужими? Нелюдь. Тварь.

Пленный замотал головой, забормотал что-то невнятное.

– Он умрет, – продолжил Тибаль, не повышая тона. – Медленно. В муках. От гнили и яда, которым ваши игрушки играют. – Он наклонился ближе. – И знаешь что? Я не стану тебя пытать. Не стану бить. – Тибаль вытащил свой длинный кинжал, лезвие блеснуло в тусклом свете лучины. Он поднес его к лицу пленного. – Я просто оставлю тебя здесь. С ним. – Он кивнул на Пьера. – Посидишь. Послушаешь, как он хрипит. Посмотришь, как синеет его плоть. Понюхаешь, как гниет человек заживо. Пока он не перестанет дышать. А потом... – Тибаль провел лезвием по щеке пленного, не нажимая. – ...потом я решу, что с тобой делать. Может, отправлю к твоему «Хозяину» кусочками. А может, оставлю гнить здесь же. Рядом. Для компании.

Это было не физическое насилие. Это был психологический прессинг, медленный и неумолимый, как та гниль в ране Пьера. Пленный смотрел на бледное, залитое потом лицо умирающего, на синеву раны, слушал его жуткое дыхание. Он вдыхал запах смерти. Он видел холодную ярость в глазах Тибаля и немой вопрос в глазах Жана: «Скоро?». Он видел мои руки, сжатые в кулаки, и знал – я не остановлю сержанта.

Его нервная система сдалась. Словно тетива, лопнувшая от натяжения.

– Не надо! – он захныкал, слезы и сопли потекли по грязному лицу. – Я скажу! Все скажу! Только... только не оставляйте меня с ним!

Тибаль не убрал кинжал. Просто ждал. Молча.

– Хозяин... – пленный заглотал воздух. – Он не просто главарь... Он... Он был офицером. Как вы. Раньше.

Тибаль нахмурился. Я почувствовал, как что-то холодное ползет по спине.

– Капитан... – пленный выдохнул. – Капитан Легран. Филипп Легран.

Имя ударило, как обух по голове. Легран. Капитан Филипп Легран. Храбрый, до безрассудства. Жестокий, когда требовалось. Командовал соседней ротой в той проклятой кампании у Сен-Жюльенских болот... Три года назад. Говорили, он погиб. Пропал без вести во время ночной вылазки. Тело не нашли... Не нашли!

– Легран? – прошептал Тибаль, его лицо стало пепельным. – Но... он же...

– Его предали! – пленный выпалил, видя наш шок. – Ваши же! Штабные крысы! Подставили! Отдали позицию врагу! Его роту вырезали почти всю! Он чудом выжил! Вылез из трупов! И... и с тех пор... – Пленный затрясся. – Он ненавидит. Ненавидит всех. Армию. Офицеров. Особенно... – Его взгляд скользнул по мне, полный странного страха. – …особенно молодых щенков из знатных семей. Маркизов и графчиков. Которым все сходит с рук. Как вам, мсье маркиз де Сен-Клу. Он... он знает про вас. Говорил. «Сен-Клу заплатит первым».

Ледяная рука сжала мое сердце. «Личная месть». Мне? За что? За то, что я жив? За то, что у меня есть имя, а он стал изгоем?

– Логово? – Тибаль пересилил шок, его голос стал лезвием. – Где он? Где Легран?

– Старая Мельница! – пленный выкрикнул, как будто боялся, что его перебьют. – У Черного Озера! Туда он свозит все трофеи! Там его штаб! Там он... вершит суд. Там он ждет. Ждет вас. Знает, что вы за депешей. Знает, что вы придете. Или... или он придет за вами. Он хочет... он хочет сжечь все. Начать с вас. С вашего отряда.

Тишина повисла густая, как смола. Даже хрипы Пьера на мгновение стихли. Капитан Легран. Преданный офицер, сошедший с ума от мести. Его цель – не просто грабеж. Его цель – уничтожение. И я, Шарль де Сен-Клер, был первым в его списке. А Старая Мельница... это была не ложная цель из донесения. Это была ловушка. Приманка. И мы в нее почти попали.

Тибаль медленно опустил кинжал. Его глаза встретились с моими. В них читалось все: шок, горечь, осознание масштаба катастрофы и... страх. Страх не за себя. За отряд. За Пьера. За миссию, которая превратилась в личный ад.

В дверь скрипнуло. Люк стоял на пороге, запыхавшийся, но один. В его глазах читалась безнадега.

– Сестра Марфа... – он начал, но замолчал, увидев наши лица. – ...умерла две недели назад. Батюшка говорит... что шансов нет. Только чудо. Или... очень сильные травы, которых здесь нет.

Липкий страх в горле сдавил еще сильнее. Пьер умирал. Банда Леграна знала нас и жаждала крови. Его логово – Старая Мельница – была укрепленной цитаделью мести. А мы – изможденные, раненые, с умирающим на руках и преданным пленным – должны были найти способ спасти Пьера, добраться до мельницы и остановить безумца, который жаждал увидеть нас всех в могиле. Чудо? Нам нужно было не одно. А целая рота. Или... или нечеловеческое везение, граничащее с безумием. Как у самого Леграна. Рассвет за окном не принес света. Он принес только более четкие очертания надвигающегося кошмара.

Тишина в низкой, дымной горнице фермы была гуще похлебки старухи. Даже хрипы Пьера, слабые и прерывистые, тонули в ней, как камень в болоте. Сестра Марфа мертва. Травница – призрак. Батюшка из села, морщинистый и пахнущий ладаном, только развел руками, глядя на сине-черную рану и торчащий нож. Его глаза, усталые и печальные, говорили больше слов: «В руках Господа и силы духа раненого. Готовьтесь...» Он оставил какую-то вонючую мазь «от воспаления» и ушел, обещая молиться. Молитвы. Последнее прибежище. Перед самым уходом, уже на пороге, он обернулся, его голос звучал чуть тверже:

– Когда вернусь в село… пошлю гонца. В гарнизон. Расскажу. Может, солдаты подоспеют… если успеют.

Мы стояли вокруг грубой скамьи, где лежал Пьер, ставший лишь тенью себя. Его дыхание – мелкое, клокочущее. Лицо – землистое, покрытое липким потом. Та самая «сила духа» угасала с каждым часом. Гнилостный запах висел в воздухе, невыносимый, как предвестие конца.

Тибаль оперся лбом о прохладную стену из глины и камня. Его плечи были согнуты под невидимым грузом. Жан сидел на полу, спиной к стене, тупо глядя на свою перевязанную руку. Люк, вернувшийся с пустыми руками, стоял у окна, его зоркие глаза сканировали серый, моросящим дождем затянутый рассвет, но видели, наверное, только следы погони, которые могли появиться в любую минуту.

Липкий страх сменился липким отчаянием. И страшным выбором.

Ждать? Сидеть у постели умирающего друга, слушая его предсмертный хрип, пока банда Леграна, как стая волков, не обложит ферму со всех сторон? Они придут. Знали они нас, знали, куда мы могли податься. Ждать – значит подписать смертный приговор всем. И Пьеру тоже – его просто добьют на наших глазах. Ждать солдат? Это могло занять дни… которых у Пьера не было.

Идти? Бросить Пьера здесь, одного, в агонии, на попечение испуганной старухи? Рваться к Старой Мельнице, этой цитадели мести, будучи измотанными, ранеными, с пустыми мошнами и пленным на руках? Шансов – ноль. Самоубийство.

Казалось, тупик. Абсолютный. Безысходный.

Именно тогда во мне что-то переломилось. Боль, вина, страх – все это кипело, как смола, а потом… остыло. Превратилось во что-то твердое. Холодное. Острое, как клинок. Я посмотрел на Пьера – на его исковерканное болью лицо, на ужасную рану, нанесенную отравленным леграновским ножом. Я вспомнил его дикий крик: «Мари!» Вспомнил его ярость, его безрассудную, роковую попытку спасти. Он не мог действовать иначе. А я? Я мог.