Напряжение между нами витало в воздухе, густое и тягучее. И я не выдержал. Вино, эмоции, годы сомнений – все это вырвалось наружу.

— Я все делаю не так? — Мой голос дрожал, нарушая тишину. — Скажи мне, что я делаю не так? Я безумно тебя люблю, Аделина! Больше жизни! Но я хочу видеть тебя живой! Настоящей! Чтобы ты улыбалась не из вежливости, а потому что не можешь сдержать радости! Чтобы ты сердилась на меня, если я делаю что-то не так! Чтобы ты бросала в меня эти чертовы цветы, если они тебе не нравятся! — Я выпалил это все на одном дыхании, не глядя на нее.

В голове пронеслись воспоминания. Елена. Та, первая, несчастная любовь. Она сейчас счастлива с другим, пусть даже король и вставляет им палки в колеса. А потом та проститутка в армии… та, что была так похожа на Елену. Я и правда хотел на ней жениться, такой же юный и глупый. И сейчас… сейчас мне было плевать на прошлое Аделины. Мне было плевать на условности. Я просто хотел, чтобы она была со мной. Живой.

Я не стал ждать ответа. Я просто повернулся и поцеловал ее. Грубо, страстно, без всякой утонченности, как голодающий, набросившийся на хлеб.

И случилось чудо. Она ответила. Ее губы ответили мне с такой же яростью, такой же жаждой. Ее руки вцепились в мои волосы, притягивая меня ближе. Это был не поцелуй учтивой невесты. Это был поцелуй женщины. Женщины, которая тоже голодала. Которая тоже жаждала.

Мы разомкнулись, чтобы перевести дыхание. Я смотрел в ее глаза, широко раскрытые, полные слез и чего-то еще… страха? Облегчения?

— Ты… ты видел, как я руковожу хозяйством, как веду твои счета, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Ты – маркиз. Я – безродная. Я боялась… я хотела быть идеальной для тебя. Хотела, чтобы тебе никогда не было за меня стыдно. Я думала, тебе нужна именно такая – рассудительная и спокойная.

Слезы, наконец, покатились по ее щекам, оставляя блестящие дорожки в свете луны, пробивавшемся в окно кареты. Она не пыталась их смахнуть.

— Мое прошлое… оно отдаляет меня от тебя сильнее, чем любое сословное различие. Ты говорил о тех женщинах, — ее голос сорвался, — а я… я боялась, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь не маркизу, а ту самую… — Она не договорила, сжав кулаки. — Я должна была быть безупречной. Только так я могла быть хоть сколько-то достойной тебя. Моя любовь была моей единственной тайной, которую я не смела тебе показать. Боялась, что ты счел бы ее наглостью.

И вот она — разгадка всех ее ледяных улыбок и идеальных манер. Не холодность, а страх. Не расчет, а отчаянная, съедавшая ее изнутри любовь, которую она душила в себе, пытаясь быть «достойной».

Я рассмеялся, но в смехе этом не было радости – было одно горькое осознание.

— Дурочка моя… Мне нужна только ты. Настоящая. Со всеми твоими слезами, улыбками, капризами. Я не хочу мраморную статую. Я хочу жену.

Я снова поцеловал ее, уже мягче, нежнее, чувствуя, как лед в моей груди тает, уступая место теплу и надежде, под мерный, убаюкивающий стук колес.

— Больше не притворяйся, — прошептал я ей в губы. — Будь ради меня живой.

— Обещаю, — едва слышно выдохнула она в ответ, и ее губы снова нашли мои.

И в этом поцелуе, сладком, как нектар, и горьком, как наше общее непонимание, я наконец-то ощутил под ногами твердую землю, а не зыбкий песок учтивых условностей. Я смог выдохнуть после долгих месяцев затаенного дыхания. Нет, не было на свете ничего слаще ее губ. И ничего желаннее ее настоящей, живой любви.

Прошли годы. Не годы – десятилетия. Они текли размеренно и мудро, как полноводная река после бурного весеннего паводка, неся с собой не потрясения, а богатство спокойной, глубокой жизни.

Шарль посвятил себя без остатка двум вещам: семье и острову. Он стал тем губернатором, о котором слагали легенды – справедливым, твердым, но мудрым. Сен-Доминго под его управлением превратился из гнезда разбоя и нищеты в процветающую, уважаемую колонию. Но главной его гордостью всегда была не официальная печать на документах, а смех, доносящийся из окон его дома.

Шарль так и не научился скрывать свою любовь к Аделине. Даже сейчас, проходя мимо, он мог нежно коснуться ее руки, положить ладонь на ее плечо, будто проверяя, что она все еще здесь, с ним. А она, как и много лет назад, отвечала ему тихой, светящейся улыбкой, которая была его самым большим богатством.

Аделина подарила ему трех сыновей и двух дочерей. Она шутила, что готова была бы и на большее, но последние роды едва не забрали ее у него. После этого Шарль, побелевший от ужаса, стал невероятно аккуратным и внимательным к ее здоровью. Матушка исправно присылала из Франции целебные травы и мудрые советы. Аделина прожила всю свою жизнь, ни разу не пожалев о своем выборе. Она больше никогда не плакала от горя – только от счастья. Ее муж был идеальным. Не потому, что не имел недостатков, а потому, что каждый его недостаток она принимала с любовью, а каждое достоинство – с благодарностью.

Жан Леблан из простого плотника превратился в одного из самых уважаемых и процветающих плантаторов. Его хозяйство было образцовым, а его честность вошла в поговорку. Он по-прежнему безумно любил свою Мари. Она, переняв взгляды Софи, скупала пачками рабов, чтобы тут же даровать им вольную. Их семья росла: на свет появились четыре крепких, здоровых сына. Пятый, увы, не выжил. Эта утрата навсегда оставила шрам в сердце Жана. В память о сыне и о всех матерях, потерявших детей, они построили на своей земле небольшую, уютную часовню. Она стала местом тихой печали и вечной надежды.

Тибаль до седых волос оставался верен шпаге и мундиру, став надежным командиром гарнизона. Но главной его службой была любовь к семье. Софи родила ему двух сыновей и двух дочерей, причем все – двойняшки, словно шутя над всеми законами природы. Тибаль до седых волос носил ее на руках при первой же возможности. Сыновья, смотревшие на любовь отца, тоже стали подхватывать смеющуюся и ругающуюся мать, и их общий хохот разносился по всему дому. Возраст взял свое, но не смог забрать главного – их нежности друг к другу.

Анна-Луиз… Ее история могла бы стать отдельным романом. Она, как и мечтала, нашла не просто мужа, а любовь. Его звали Рено, и он был… пиратом. Вернее, бывшим пиратом. Встреча с Анной перевернула его жизнь. Теперь он был уважаемым владельцем верфи и самой быстрой шхуны в Карибском море. Их бурная, полная приключений жизнь была темой для бесконечных семейных шуток и пересудов.

Все они нашли свое счастье. Какое-то – тихое и прочное, какое-то – шумное и яркое, какое-то – выстраданное и вымоленное. Но свое.

И вот теперь, когда седины в их волосах перевешивали былой цвет, а морщинки у глаз хранили отблески тысяч улыбок, они сидели на большом балконе губернаторского дома и смотрели, как солнце медленно опускается в лазурные воды Карибского моря, окрашивая небо в багрянец и золото.

Рядом резвились их внуки. Много внуков. Шумных, счастливых, свободных.

Шарль тихо взял руку Аделины, так же покрытую возрастными пятнышками, как и его собственная. Он поймал ее взгляд – все такой же ясный, полный любви и понимания. Рядом перешептывались Мари и Жан, опираясь друг на друга. Тибаль обнимал за плечи смеющуюся Софи, а их взрослые сыновья стояли чуть поодаль, улыбаясь. Анна-Луиз со своим бывшим пиратом о чем-то спорили, но их руки были крепко сплетены.

Они молчали. Не было нужды в словах. Все было сказано за долгие годы совместной жизни. Пройдены бури, выстрадано счастье, воспитаны дети.

Воздух был теплым и густым, наполненным ароматом ночных цветов и моря. Снизу доносился смех внуков, звонкий и радостный, и приглушенные голоса взрослых детей, решавших какие-то свои, уже незначительные для старшего поколения вопросы. В этом шуме была музыка их общей, долгой жизни.

И этот закат был самым прекрасным, потому что они встречали его вместе. Потому что за каждым из этих седых, уставших, но счастливых людей стояла целая жизнь, и эта жизнь была прожита не зря. Они оставляли после себя не титулы и состояния, а любовь. Она оставалась в их детях и внуках, в ухоженных улицах города, в крепких стенах домов, которые они построили. Они превратили точку на карте в Родину.