Неужели? Неужели и Тибаль влюбился? Но это же невозможно! Он всегда говорил, что женщины – это прекрасно, но ненадолго, как хорошая выпивка. В кого же? В одну из моих сестер? В одну из новых модисток? В дочку плантатора?

Я стоял после двора, смотря вслед его неожиданно подтянутой фигуре, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Я явно упускал что-то очень важное, что происходило прямо у меня под носом. Остров Сен-Доминго преподносил все новые и новые сюрпризы. И похоже, главные из них были не на полях сражений или в совете плантаторов, а здесь, в стенах моей собственной резиденции.

Правда выплыла наружу с жестокой и неумолимой скоростью тропического урагана. Софи, моя веселая, беззаботная сестра, вдруг побледнела за завтраком и выбежала из-за стола. Аделина бросилась за ней, а когда вернулась, ее лицо было белым, как полотно. Она что-то шепнула Мари, и та, вскрикнув, зажала рот рукой.

Ледяная догадка сжала мое сердце. Я поднялся и, не говоря ни слова, направился в казармы. Я нашел Тибаля, который как раз с дурацкой, счастливой ухмылкой чистил сбрую и насвистывал.

— Ты, — выдохнул я, и голос мой прозвучал тихо и страшно. — С ней. С моей сестрой.

Его ухмылка мгновенно исчезла. Он встал, отставив ведро.

— Шарль, я могу объяснить…

Я не стал слушать объяснений. Правый крюк, отточенный годами тренировок, пришелся точно в переносицу. Хруст кости был удивительно громким. Тибаль рухнул на колени, хватаясь за лицо, из которого хлестала кровь.

— Я должен вызвать тебя на дуэль и убить, — прошипел я, стоя над ним, трясясь от ярости и боли. — Она… она беременна? От тебя?

Он, зажимая окровавленный нос, кивнул, и в его глазах, слезящихся от боли, не было ни капли страха. Только упрямая решимость.

— Да. И я на ней женюсь. Немедленно. Я люблю ее, Шарль. Клянусь всем святым, я сделаю ее счастливой!

— Ты перепил и воспользовался ее доверчивостью! — зарычал я.

— Нет! — он поднялся на ноги, не обращая внимания на кровь, заливавшую его свежий камзол. — Это было не так! Да, пили. Оба. Но я не принуждал ее. Я… я просил ее уйти. Она сама осталась. Она сказала, что любит меня.

Его слова били меня, как обухом. Софи. Моя легкомысленная, ветреная Софи… была настолько влюблена в этого грубого солдата, что пошла против всех условностей. Почему у них все так просто? У Жана Леблана с Мари? У Тибаля с Софи? Они видели цель и шли к ней, не оглядываясь на правила и предрассудки. А я топтался на месте, боясь спугнуть свою невесту неправильным букетом.

Подготовка к свадьбе превратилась в сумасшедший вихрь. Я был обижен на Тибаля. Глубоко, по-мальчишески обижен. Он предал наше братство. Он посягнул на честь моей сестры. Он ходил за мной по пятам, с заживающим носом, и клялся, клялся, клялся, что будет ее обожать до конца дней. Я отворачивался. Но видел, как он смотрит на Софи. И как она смотрит на него.

Она теперь почти не ходила. При первой же возможности Тибаль подхватывал ее на руки и носил, как хрустальную вазу, бормоча что-то нежное своим грубым голосом. И она смеялась, запрокидывая голову, и гладила его по щеке. Они были счастливы. По-настоящему. И это ранило меня сильнее всего.

Мари, видя это, решила не ждать года и сыграть свадьбу с Жаном вместе с ними. Аделина, конечно, взяла всю организацию на себя, проявив недюжинный талант дипломата и организатора. Она успокаивала всех, всех мирила, всех уговаривала.

Анн-Луиз, оставшись одна, стала вести себя странно. Она тосковала и, чувствуя себя лишней, стала часто уходить одна на рынок или на прогулки. Однажды Тибаль, уже в роли ревностного зятя, вернул ее чуть ли не силой, отчитав меня при всех: «Шарль, следи за сестрой лучше! На острове неспокойно!». Я лишь молча кивал, чувствуя себя последним болваном, который не справляется ни с колонией, ни с собственной семьей.

Три месяца пролетели мгновенно. На свадьбу приплыли родители. Матушка была в полуобмороке, отец – мрачен, но видя сияющую Софи и решительную Мари, смягчились. Тибаль, даже с едва заметной горбинкой на носу, был самым счастливым человеком на острове. В подарок я дал им участок земли – тот самый, что присмотрел для себя с Аделиной.

Но тут Софи проявила характер. Она категорически отказалась иметь рабов. «Или свободные работники, или никакого хозяйства!» Тибаль, не споря, кивал. Он покупал рабов и тут же давал им вольную. Те, кто хотел остаться, работали за честную зарплату. У них все получалось легко и складно, будто так и было задумано.

А я… я стоял на этой двойной свадьбе, смотрел на счастливые лица своих сестер, на умиротворенные лица родителей, на довольную физиономию Тибаля и на свою невесту.

Аделина была прекрасна. Она была душой этого праздника. Все у нее получалось идеально. Она улыбалась, говорила нужные слова, выглядела абсолютно счастливой.

Но я-то знал. Я видел. Это была все та же улыбка благодарного секретаря, радующегося хорошо выполненной работе. Не та безумная, сияющая радость, что была в глазах Софи, когда Тибаль нес ее на руках. Не тот огонь решимости, что горел в глазах Мари, сжавшей руку Жана.

Я все еще не знал, как достучаться до ее сердца. Как заставить ее улыбаться мне так, чтобы это было только для меня. Не как губернатору, не как благодетелю, а как мужчине, которого она любит.

И эта тишина в ее сердце, этот невидимый барьер между нами, терзали меня куда сильнее, чем все проблемы Сен-Доминго, вместе взятые.

Прошло еще шесть месяцев. Шесть долгих месяцев, которые пролетели как один сумасшедший, изматывающий день. Если раньше я метался между управлением колонией и попытками понять Аделину, то теперь к этому добавилась охота на Анну-Луиз.

Моя младшая сестра, чувствуя себя, видимо, последней незамужней мышкой на этом корабле безумия, пустилась во все тяжкие. Она то исчезала на полдня с каким-нибудь молодым клерком из портовой конторы, то позволяла ухаживать за собой заезжему французскому поэту с томным взглядом и пустыми карманами. Я был в ярости. Тибаль, став неожиданно ярым поборником нравственности, то и дело приводил ее за шиворот обратно в резиденцию, ворча: «Опять эту пташку поймал! Совсем голову потеряла!».

Аделина была моим ангелом-хранителем в этом хаосе. Она успокаивала меня, находила нужные слова для Анны-Луиз, уговаривала ее не спешить, что ее время еще придет. Она была моим камнем, моей опорой. И в этом была вся проблема.

Однажды, застав ее за успокоением разгневанной Анны-Луиз, я невольно застыл в дверном проеме, наблюдая. Ее движения были плавными и уверенными, голос — медом, который смягчал самые острые углы. Она говорила с моей сестрой как старшая, мудрая подруга, и та действительно слушалась. В тот миг меня пронзила мысль: какая же она будет мать. Прекрасная, безмятежная, всепонимающая. И тут же — ледяной укол: я не мог представить себя отцом ее детей. Не потому что не хотел, а потому что в ее строго выверенной учтивости не было и намека на ту страсть, что рождает новую жизнь. Она исполняла роль идеальной спутницы губернатора, и делала это безупречно. Слишком безупречно.

Тем временем Жан Леблан творил чудеса. Его плантация, которой все пророчили скорый крах, не просто выжила – она процветала. Дом был отстроен, поля засеяны, и вот-вот должен был поспеть первый урожай, сулящий немалый доход. Он оказался не просто трудягой, но и гениальным управленцем. Мари сияла от счастья, гордясь своим мужем. Ее вера в него оправдалась сполна.

Тибаль же сдувал пылинки с Софи. Он исправно выполнял свой долг перед островом, но к концу дня его было не узнать: он буквально летел домой, к ней. Последний месяц он особенно торопился, и я, видя его бледное, озабоченное лицо, понял – время приближается. Я вызвал его к себе и, хмурясь (я все еще не мог простить ему до конца эту историю), сказал: