Совсем иным адом был армейский вариант фехтования. Изящные па и тонкие выпады детских уроков были забыты как сон. Теперь мой мир сузился до чучела из соломы и мешковины, которое я рубил с ожесточенной силой, разбуженной во мне Жаном. Мои удары, хоть и лишенные сокрушительной мощи товарищей, обретали точность и скорость. Жан, наблюдая за моими яростными атаками, лишь хмыкал: «Мал еще, но злой. Неплохо». Я старался не показывать, как это «мал» меня задевает.

Стрельбище открыло во мне неожиданный талант. Люк, вечно молчаливый и сосредоточенный, первым заметил мой острый глазомер. Я не стал снайпером в одночасье, но научился уверенно поражать мишень размером с человека с разумного расстояния. Скрип взводимого курка, едкий запах пороха – эти звуки и запахи перестали пугать, теперь они мобилизовывали, заставляя сосредоточиться до предела. Теория же – тактические основы, устройство крепости, сигналы трубой – давалась мне легче всего. Тибаль, проверяя мои знания, порой ворчал не без доли гордости: «Голова-то светлая, принц. Жаль, что руки пока из другого места растут». Я знал, он прав.

Именно руки, а вернее, все тело, предавали меня чаще всего. Марш-броски в полной выкладке – а это кольчуга под мундиром!, тяжелый мушкет, набитый ранец и амуниция – оставались для меня настоящим адом. Я задыхался, отставал, а на финише часто падал, не в силах сделать шаг, пока добродушный Пьер не тащил меня подмышку. «Растопишь сало – будешь бегать, как лань!» – подбадривал великан, дружески хлопая меня по спине так, что я чуть не подпрыгивал. Он всегда шутил про этот несуществующий живот, но я-то знал – сала у меня и в помине не было, только кости да ребра, натянутые тугой кожей. Я лишь кряхтел и пытался отдышаться.

Не меньшим испытанием была безупречная чистота. Довести шпагу или сложный замок мушкета до зеркального блеска под придирчивым взглядом Тибаля требовало недюжинного терпения и сноровки. Я быстро узнал, что значит быть осмеянным за «ржавую душу» и нерадивость. А уж бытовые «премудрости» – развести костер под проливным дождем, превратить скудный паек в съедобную баланду, починить лопнувший ремень – и вовсе ставили меня в тупик. Здесь меня спасала братская взаимовыручка: Люк молча чинил то, что ломалось у меня в руках, Пьер подкидывал лишний кусок хлеба или вяленого мяса (особенно после марш-бросков), а Жан, глядя на мои неуклюжие попытки что-то приготовить, мог просто отдать свою порцию, если у меня что-то безнадежно пригорало.

Редкие часы без занятий и караулов становились священным временем отдыха и сближения. В душной таверне у стен форта, пропитанной запахом дешевого вина, лука и пота, мы занимали свой угловой стол. Пиво или крепкий сидр лилось рекой, а разговоры – о жизни, о глупостях, о женщинах – затягивались далеко за полночь. Я, слушая бывалые истории, часто краснел, но не пропускал ни слова, раскрыв рот. Однажды, после третьей кружки сидра, Тибаль, развалившись на скамье, ткнул пальцем в меня:

«Ну, принц, признавайся. Какая она, твоя вдова-то? Во всех подробностях. Глаза? Волосы? Носик? А то мы тут гадаем, стоит ли овчинка выделки!»

Разгоряченный сидром и атмосферой небывалого доверия, я оживился. Глаза мои заблестели. «Глаза… как два озера в сумерках. Глубокие, темные, с тайной. Волосы… каштановые, как спелый лесной орех, падают волнами… Носик…» – я замялся, пытаясь найти достойные слова, – «…идеальный. Небольшой, прямой. Как у греческой богини! И губы…» Я внезапно замолчал, смущенно осознав, что выболтал слишком много.

Тибаль громко рассмеялся, хлопнул меня по плечу так, что я лишь слегка качнулся (я с гордостью отметил про себя: месяц назад я бы слетел со скамьи!). «Ха! Настоящая красавица, твоя вдова! Неудивительно, что с ума свела!» В его смехе и взгляде я поймал не только веселье, но и искреннее одобрение. «Я выдержал удар! Не свалился!» – ликовало что-то внутри.

Были и чисто мальчишеские провалы. Возвращаясь как-то из таверны (сидра было явно больше нормы), я решил «отдохнуть», присев на низкий заборчик у чьего-то огорода. Дерево хрустнуло с подлым треском, и я с громким воплем полетел назад, в густые заросли крапивы, торча длинными ногами кверху. Гогот товарищей стоял на всю округу. Из дома выскочила разъяренная бабка с мокрым полотенцем (видимо, прервав мытье посуды) и погнала нас прочь, осыпая отборной бранью. Нам было не стыдно, нам было весело. По-настоящему. Как самым обычным мальчишкам.

Уютнее всего было у костра в нашей башне. Мы грелись у огня, делились скудным пайком, чистили оружие под мерное потрескивание поленьев. Пьер рассказывал невероятные истории о своей далекой деревне, Жан молча курил трубку, выпуская колечки дыма, Люк что-то кропотливо мастерил. Я ловил себя на мысли, что чувствую себя здесь по-настоящему дома. В этой каменной утробе, среди этих грубоватых людей с их шрамами, смехом и молчаливой поддержкой.

Мое преображение было не просто заметным – оно кричало о себе. Тело менялось на глазах. Однажды утром, надевая чистую рубаху, я с изумлением обнаружил, что плечи не лезут в привычный вырез! Ткань туго натянулась на бицепсах и спине. Подойдя к узкому зеркальцу, висевшему у Пьера, я увидел разительные перемены: плечи стали шире, шея крепче, контуры мышц проступили под кожей, еще тонкой, но уже не мальчишеской. Ребра уже не выпирали так отчаянно, очертания тела стали плавнее, сильнее. Сравнивая свое отражение с могучими силуэтами Жана или Тибаля, я понимал: путь еще долог, но если так продолжится – я стану таким же. Сильным.

Дух крепчал вместе с телом. Я выкладывался на полную, падал – вставал, ошибался – учился. Меня хвалили – не за забытый титул, а за упорство, за искреннее старание. Тибаль со мной крепко сдружился, наши беседы у камина после отбоя стали особым ритуалом. Сержант делился суровой мудростью солдата, я – своими мыслями, наивными, но искренними. Пьер, Жан, Люк – все они стали мне братьями. Теперь они учили меня не только военному делу, но и жизни: как поставить заплатку на сапог, как уговорить скуповатого повара на лишний кусок мяса, как не попасться на удочку гарнизонным мошенникам. Я был своим.

И вот, весть о первом боевом задании обрушилась на нас как гром среди ясного неба. Тибаль вызвал нас в «нашу» башню. Лицо его было высечено из камня, глаза горели холодным, сосредоточенным огнем.

«Слушайте все. По данным лазутчиков, банда контрабандистов-оружейников везут партию флинтлоков из Испанских Нидерландов. Пересекут нашу зону завтра на рассвете у брода через Уазу, в трех лигах к северу. Задача – перехватить. Груз взять. Главаря – живым, если выйдет. Остальных – по обстановке. Задание ответственное. Выполним чисто – будет вам награда, достойная настоящих мужчин.»

Тишина, наступившая после его слов, была густой, почти осязаемой. Я почувствовал, как холодная волна страха пробежала по спине, сжала желудок в тугой узел. Настоящий бой. Настоящие враги, которые будут стрелять в ответ, чтобы убить. Я машинально схватился за эфес шпаги, потом за замок мушкета, висевшего на стене. Проверил мысленно: все ли в порядке? Чисто ли? Заметил, что руки слегка дрожат.

Пьер хлопнул меня по спине (уже осторожнее, чем это делал Тибаль). «Не робей, принц. Первый раз страшно всем. Главное – слушай команды и не лезь напролом. Свою долю награды не упустишь.» – добавил он с многозначительным подмигиванием.

Жан молча кивнул. Его каменное лицо оставалось непроницаемым, но в глазах я прочел суровое ободрение.

Люк лишь пробормотал, не отрываясь от чистки ствола: «Стреляй метко. И не забывай про ветер. И про награду... тоже не забудь.» – в его голосе сквозила редкая усмешка.

Тибаль наблюдал за нами, и особенно за мной. Его губы тронула загадочная улыбка. Не злая. Скорее… оценивающая. Расчетливая. Будто он ставил последние фигуры на шахматной доске.

«Так,» – скомандовал он, разбивая напряжение. – «Обсудим детали.»

Мы склонились над грубой картой местности, нарисованной углем на столешнице. Тибаль водил пальцем: «Здесь брод. Здесь лес – наша засада. Пьер, Люк – фланги. Жан – центр, тяжелый огонь. Шарль…» – он поднял взгляд на меня, – «…со мной. Прикрываешь тыл и наблюдаешь. И запоминаешь ВСЕ. Глаза и уши – твое главное оружие завтра. Понятно?»