На этот раз моей пациенткой стала сорокапятилетняя дама, жена одного из руководителей облисполкома. Зинаида Михайловна её обозначила по имени-отчеству — Валентина Григорьевна. Без фамилии. Меня она, впрочем, всегда тоже обозначала по имени-отчеству, на корню пресекая панибратское обращение гостей ко мне по имени.
Как всегда, встреча началась со стенаний пациентки по поводу непомерно высокой цены и попыток надавить на мою сознательность.
Я тут же вспомнил и, улыбаясь, рассказал анекдот про Василия Ивановича Чапаева и Петьку, когда они попали в пустыню и нашли: Петька — мешок консервов, а Чапай мешок золота. После этого стали торговаться. Василий Иванович предложил выстроить рыночные отношения и поменяться. Петька обозначил цену: одна консерва — мешок золота. А на замечания Василия Ивановича предложил походить по рынку, поискать подешевле.
Зинаида Михайловна хохотнула, Валентина Григорьевна нахмурилась. Чтобы ускорить процесс я обозначил пациентке все её болячки, разумеется, не диагнозом по каждой, а где, что у неё болит, начиная от розовых в магическом зрении суставов до красной поджелудочной.
После этой диагностики она молча открыла сумку, вытащила пачку сторублевок и протянула мне, а не Зинаиде Михайловне, как обычно по договоренности делали все пациенты.
— Мне совсем раздеваться или до белья? — безропотно спросила она, когда Зинаида Михайловна оставила нас вдвоём.
— Можно не раздеваться, — усмехнулся я. — Ложитесь спиной на кушетку, то есть на диван…
После процедур исцеления, наложения конструкта регенерации, я скастовал ставшую уже привычно-необходимой заклинание молчания, неразглашения, в результате которого Валентина Григорьевна даже если очень сильно захочет, то не сможет поделиться сплетнями ни обо мне, ни об исцелении, ни о причастности к этому Зинаиды Михайловны.
Как только она ушла, я передал Зинаиде Михайловне 750 рублей, 25 процентов от заработанной суммы. Директриса привычно скинула их в верхний ящик стола.
Тетка в сером форменном халате занесла поднос с чаем и бутербродами для восстановления сил.
— Тебе ничего не надо? — спросила Зинаида Михайловна, наблюдая, как я поглощаю колбасу, сыр, хлеб под горячий крепкий чай. Я проглотил, запил, задумался и сказал:
— Пока нет. Может быть, попозже. Maman у меня опять замуж собралась. Может, платье какое придется прикупить ей, не знаю. Может, костюм женильный для её хахаля…
Зинаида Михайловна рассмеялась. Я вдруг вспомнил, что до сих пор у меня нет магнитофона. У Мишки «Маяк-205», у Комарова Андрюхи кассетная «Электроника», а у меня проигрыватель, да и тот в городе. А в деревне только телевизор, правда, хороший, новый, цветной.
— Разве что магнитофон, — задумчиво сказал я. — К себе в деревню. Только не знаю, какой лучше — кассетник или катушечный.
— Разные есть, — развела руками Зинаида Михайловна. — От простенького кассетника за 270 рублей до полупрофессионального катушечника «Илети» и «Ростова» за тысячу или полторы, в зависимости от акустики. Тебе какой нужен?
— Ого! — я невольно почесал затылок. — Охренеть, извиняюсь за мой французский. Я подумаю, посоветуюсь.
Я встал, стал одеваться.
— Подумай, потом скажешь, — согласилась директриса. — Нам иногда подгоняют импортные магнитофоны. Понятно, что мы их в продажу не пускаем. Как правило, они сразу же раскупаются либо нами, либо их привозят целенаправленно, под заказ для товарища Иванова-Петрова-Сидорова. Если хочешь, я могу какой-нибудь толковый аппарат для тебя придержать. Только опять же определись, что тебе нужно: кассетник или катушечник.
— Знаете, — вздохнул я. — Лучше, наверное, что-то комбинированное: чтобы и магнитофон, и проигрыватель были вместе. И акустика, разумеется.
Директриса кивнула.
— Подумаем.
Наталья Михайловна со мной в этот раз не поехала. Может, из-за того, что я вернулся в город в четверг, а не в пятницу.
Пока ехал меня дважды остановили «продавцы полосатых палочек», причем не на стационарных постах, а на дороге: первый раз на въезде в так называемый «Шервудский лес», густой лесной массив, начинающийся чуть ли не от обочины, второй раз на развилке дорог на съезде к местному охотхозяйству.
И оба раза гаишники до проверки документов не снизошли, только и один, и другой, как близнецы-братья, осмотрели машину, очень внимательно поглазели на меня, не желающего покидать водительское место. У меня во второй раз мгновенно сложилось впечатление, что они как бы сравнивают мою физиономию с фотокарточкой. И при этом они не подошли ко мне ближе пары метров — что в первом, что во втором случае! Зачем тогда останавливали?
Уже потом, отъехав километров эдак десять, я подумал, что надо было бы вернуться, поговорить с гаишником «по душам», уж очень они себя вели, если не подозрительно, то интересно!
Дома я набрал по памяти номер Устинова и ожидаемо был приглашен на встречу, от которой попытался отказаться:
— Денис! Ну, какая встреча, когда на улице минус двадцать? Холодно куда-то выходить!
— Антон! — укоризненно возразил в трубку Устинов. — Ну, хватит. Дело есть к тебе.
— Есть дело, приходи ко мне домой, — заявил я. — Только поторопись, а то maman с работы вернется через пару часов.
Денис спешить не захотел и перенес встречу на следующий день, на пятницу, на первую половину дня.
А после обеда, то есть после занятий, в пятницу ко мне в гости собрался зайти Мишка.
Все признаки проживания еще одного человека в квартире были налицо: у входа стояли еще одни тапочки, на кухонном столе на полотенце сохли два перевернутых бокала. В ванной в стаканчике стояла третья зубная щетка.
Я не заходил в комнату maman. Полагаю, что все веще Алексея были там. В моей комнате-зале покамест его шмоток, а также следов активного пребывания я не обнаружил. Ну, разве что книги кто-то вытаскивал-доставал из шкафа.
Зато на кухне в холодильнике стояла кастрюля борща, в сковородке — ленивые голубцы, а в кастрюльке поменьше гречневая каша. И — вишенка на торте: большой заварной чайник свежей пахучей заварки черного индийского чая. Не какой-нибудь «грузинский хворост» под номером 36, а именно индийский черный крупнолистовой! Вот, что творит любовь! Тем более, что maman очень не любит «стоять у вечного огня», то есть готовить.
До их прихода (а я не сомневался, что они вернутся вместе, вдвоём) я успел помедитировать, привести себя в порядок, помыться и закинуть вещи в стиральную машину. Всё-таки надо озаботиться приобретением в деревню и стиральной машины, и магнитофона с проигрывателем, хотя времени на развлечения у меня там не бывает. Хорошо, хоть телевизор есть.
Медитация прошла для меня проблематично. Герис, хотя и выглядел бледновато, и провел для меня всего два урока-часа, но «вставил» мне от души. Вот уже третий день он обучал меня конструированию заклинаний магии Смерти, формирующих умертвий. К моему счастью и к огорчению наставника, практические занятия я отрабатывал здесь же, в Астрале. Он же вот уже второй день требовал, чтобы я посетил, по его словам, хранилище мертвецов, то есть морг, и попрактиковался там. Мне эта идея совершенно не понравилась и единственное, что я смог, это убедить его отложить практические занятия до наступления весны. Дескать, в морге можно и «запалиться», а вот весной, когда тепло наступит, на заброшенном старом кладбище… Или на скотомогильнике. Герис, кстати, насчет практики на скотомогильниках возражать не стал.
Только вот домовой мой и банник стали вдруг ко мне относится как-то с определенным отчуждением. Причина выяснилась почти сразу же.
— Ты магией Смерти занялся, хозяин? — в лоб меня спросил Авдей Евсеевич. — Плохая это магия.
— И чем же она так плоха, Авдей Евсеевич? — удивился я. — Я к твоему сведению, кроме магии Смерти, еще и магию Жизни изучаю, и магию Разума.
— Не к добру это, мертвецов беспокоить, — буркнул домовой и исчез, видимо, не желая продолжать спор. На моей памяти, этот демарш с его стороны был первым. А я хотел сказать ему, что совсем не собираюсь беспокоить мертвых. Пожалуй, даже наоборот, меня больше занимали вопросы их упокоения. Точнее, упокоения духов, душ, призраков и им подобных созданий.
