Я с трудом подавил приступ нахлынувшей ярости. Всю эту оборзевшую гоп-компанию вчерашних козопасов-кишлачников я бы мог уничтожить за секунду: конструкт праха и останется только вытряхнуть одеяла. Но это было бы слишком просто. Я сделал по-другому. Пусть помучаются, как говорил товарищ Сухов.

— Ладно! — я несильно хлопнул его ладонью по животу. — Живи. Пока.

Я с деланным огорчением вздохнул, встал. Эшонов вдруг попытался вскочить, но я его оттолкнул:

— Да лежи, лежи! Я себе другое место найду!

Он опять хотел вскочить.

— Да лежи ты! — я с улыбкой толкнул его обратно. — Нравится на моем месте, лежи, я не жадный!

— Пусти! Пусти, пжальста! — взмолился Эшонов, пытаясь прорваться. Я сжалился, отошел в сторону. Солдат вскочил и рванул в сторону туалета. Его земляки загалдели, глядя ему вслед. Я усмехнулся. В конце концов. Почему бы и нет? Наверняка Эшонову одному там скучно… Через несколько секунд вся эта гоп-компания устроила соревнования по бегу в том же направлении, едва не сбив с ног вышедшего из штаба комдива.

— Ё-моё, солдаты! — рявкнул он. — Ну-ка, стоять! Ко мне шагом марш!

Увы, его команда осталась неисполненной. Дневальный на тумбочке изо всех сил сжал губы, глядя в пустоту перед собой и едва сдерживая смех. Комдив подошел к нему и, хмурясь максимально грозно, как казалось ему, поинтересовался:

— Что смешного, товарищ солдат?

— Ничего, товарищ майор! — дневальный мгновенно сменил выражение лица с смешливого на испуганное. Даже вроде пот на лбу выступил.

— Смотри у меня! — рявкнул комдив. — Этих, как выйдут, ко мне.

— Есть! — дневальный выпрямился в струнку, едва сдерживая то ли дрожь, то ли смех.

Тем временем казарма стала стремительно наполняться людьми. Дверь практически перестала закрываться: сплошной поток входящих солдат — и в черных комбинезонах, и в серых шинелях, и в зеленых ватниках — не давал ей закрыться ни на секунду.

Входящие поспешно переодевались, убирая одежду в каптерки, потом направлялись в умывальную, чтобы привести себя в порядок.

Кто-то решил посетить туалетную комнату, и я с удовлетворением отметил вполне ожидаемый эффект: громкие возмущенные крики и всё больше с использование ненормативной лексики. Причём настолько громкие и ненормативные, что из нашей каптёрки выскочил старшина батареи старший прапорщик Малков, фигура достаточно грозная и авторитетная для всех абсолютно, включая офицеров, и рявкнул на всю казарму:

— Кто тут матом орёт, как маленький ребенок⁈ Тихо, млиат!

Мгновенно в казарме воцарилась тишина. Старший прапорщик Малков был фигурой эпической. Во-первых, по возрасту. Старше его в полку был, наверное, только сам кэп. Соответственно, выслуги у него тоже хватало. А, во-вторых, он ничего и никого не боялся, включая командира полка. Это, в принципе, про него был анекдот, когда прапорщик встречает генерала с незастёгнутой верхней пуговицей и командует ему:

«ЗастебнысЪ!».

А сзади один из свитских шепчет:

«Товарищ генерал! Застегнитесь! Он после третьего раза бьёт!»

Первым в расположение ввалился Андрей Дроздов, блондин двухметрового роста, с атлетической фигурой и пудовыми кулаками. Вид портила лицо типичного уголовника: низкий покатый лоб, кривой нос, презрительный высокомерный взгляд и грубый шрам во всю левую щеку. Память Фоги мгновенно выдала про наличие у него судимости, «отсидку» на малолетке, взрывной характер и тюремные замашки. Служить ему оставалось меньше месяца, Дроздов с немудрёным прозвищем Дрозд был дембелем. А еще он обложил данью всех «молодых» русских в батарее, заставляя отдавать ему с ежемесячного солдатского семирублевого жалованья пять рублей — на «дембель». Сержанты, пришедшие с учебки, в том числе Фога и Стас, отдавали ему по 10 рублей, 2 рубля оставляя себе на «сигареты». У сержантов, в отличие от рядовых, получка достигала аж 12 рублей.

— А иначе как дедушке Советской Армии собрать на дембель? — криво улыбаясь, объяснял Дрозд. — Всегда так было. Я был молодой, тоже отдавал. Вы дедами будете, вам отдавать будут.

Тех, кто отказался «помогать», Дрозд жестоко избивал, отбирая всю получку до копейки.

— Вернулся что ли? — спросил он вместо приветствия, заявившись в кубрик, и тут же сообщил. — Чучмеки весь сральник уделали. Наряд умирать будет. «Духи» стоят.

Об этом я не подумал.

— Надо попросить засранцев помочь с уборкой, — я с деланой наивностью пожал плечами. Дрозд с жалостью посмотрел на меня, кивнул и прошел к своей койке. Смирнов повернулся к нему, не вставая, буркнул:

— Обед скоро?

Дрозд взглянул на часы, висевшие над входом в расположение. Мало, кто из солдат-срочников дивизиона мог похвалиться наручными часами.

— Через 20 минут.

— Нормально, — Смирнов сел.

В этот момент в расположение батареи появились и мои «заклятые друзья» — Исмаилов, Хайдаров, Бобожонов, Расулов и другие, общим числом 9 человек. Первыми вошли в кубрик как раз именно те, что «поломали» Фогу. Исмаилов, увидев меня, на мгновение застыл столбом, вытаращив свои круглые черные глазёнки, повернулся, что-то то ли прощебетал, то ли прокаркал идущему за ним Хайдарову.

Исмаилов считался лидером у своих земляков в дивизионе. Хотя выглядел отнюдь не авторитетно: длинный, тощий, с худющими руками чуть ли не до колен. Поговаривали что там, у себя на родине, он был сыном директора крупного хлопководческого колхоза или совхоза. В общем, бая. Правда, со знанием русского языка у Исмаилова не ладилось, с другими предметами, впрочем, тоже. На политзанятии замполит вызвал его к карте полушарий и попросил показать Москву, которую Исмаилов стал искать в районе Северной Америки. В батарее он числился механиком-водителем САУ (самоходной артиллерийской установки), хотя за рычагами его никто ни разу не видел.

Хайдаров был полной противоположностью Исмаилова: невысокого роста, грузный с виду, но невероятно подвижный, с толстыми цепкими руками и повадками борца. Когда он пришел в батарею, ему тут же приклеилось немудреное прозвище Толстый. Под стать ему был и Расулов, тоже грузный, сильный, разве что повыше ростом. Его обозвали Жирным. А вот Бобожонов получил прозвище Жасмин — всё из-за своего имени Джамшид.

Бросив на меня равнодушные взгляды, и один, и другой, прошли за вслед Исмаиловым в свой угол, где стояли их кровати — между окном и стеной. Даже у «дембелей» угол считался не таким «козырным».

Я расположился на пустой ничейной кровати поверх одеяла, стоявшей напротив входа. Сунул под голову подушку без наволочки (надо у каптера постельное белье взять!) и размышлял, наблюдая за контингентом.

Сейчас списочно в батарее числились 28 человек, из них 6 сержантов-командиров орудий (4 русских, 1 белорус, 1 бурят с редкой фамилией Иванов) и 22 рядовых, в том числе 13 механиков-водителей и 6 наводчиков-операторов и 1 заряжающий в лице громилы Дроздова. Пустых кроватей в расположении было едва ли не в два раза больше. В подразделении почти 50-процентный некомплект бойцов.

— Обед! — заорал в коридоре дневальный. — Дивизион строиться на обед!

Глава 8.

Разборки по-армейски

Наша батарея выстроилась в две шеренги на своём месте в коридоре — перед своей каптёркой. У каждого подразделения для построения было своё место. Наше вот — перед дверью в свою каптёрку.

Я встал поначалу сзади, во второй ряд, но Дрозд вытолкнул меня вперед, перед собой. Старший прапорщик Малков, вставший перед строем, демонстративно удивленно вытаращился на меня и выдал:

— Никак Фокин вернулся? Живой?

— Не дождетесь, товарищ старший прапорщик! — улыбнулся я.

— Что сказал? — взвился Малков. — Совсем приборзел в госпитале?

— Я подумал, что вы меня в расход списали, товарищ старший прапорщик, — ответил я. — Место моё в кубрике занято, бельё сдали.

Малков осклабился:

— Белье получишь, место найдёшь. А завтра, — он хохотнул, — в наряд по дивизиону пойдешь, чтоб не пререкался.