Как вы прикажете его придержать и ограничить? Посадить в штабе за бумажную работу, подальше от передовой? Не выйдет, найдет способ сбежать. Или удерет вообще без всякого спроса…. Отправить его в далеко тыл¸ скажем, в Казань? Уж там-то ему точно ничего не будет грозить! Но на это нужно распоряжение самого государя-императора, а Михаил Михайлович его пока не дает. И вряд ли даст: хочет, чтобы Дмитрий приобрел реальный боевой опыт, так необходимый настоящему русскому офицеру. Так что…

Генерал Бобрянский понимающе кивнул: да, он тоже думает, что посадить Дмитрия Романова под чье-то надежное, безопасное крыло не получится — не тот человек. О таких говорят — орел! Значит, и простор ему нужен орлиный. Кому-то хватает для жизни и небольшого дупла в дереве, а кому-то и целого неба будет мало. В итоге решили пока ничего не делать и молить Бога, чтобы с государевым сыном ничего страшного (а тем более — трагического) не случилось.

Глава сорок девятая

Когда генерал Бобрянский покинул штаб и отправился в свою юрту отдыхать (пора уже — дорога была дальняя, изматывающая, а завтра — новые крайне важные и неотложные дела), полковник Вакулевский отпустил офицеров: все, господа, возвращайтесь к себе, в свои подразделения. Если будет нужно, мы вас снова соберем. Но, скорее всего, завтра Владимир Александрович сам приедет к вам, чтобы на месте ознакомиться с состоянием вашего батальона (дивизиона) и понять, насколько он готов к наступлению.

Обязательно побывает на передовой, посмотрит, что и как, спросит, как себя ведет противник, какие здесь у него имеются силы и возможности, поговорит с вашими солдатами и офицерами, чтобы понять их настрой, пройдет по окопам, непременно заглянет на ротные и взводные командные пункты. Ничего не пропустит и не упустит. Так что, господа, ждите большой и внимательной проверки!

Дмитрий наконец смог вздохнуть свободно: слава богу, этот неимоверно длинный и трудный день, кажется, подходит к концу. Сейчас он приедет в свой батальон (к сожалению, обрадовать штабс-ротмистра Гессена новым назначением, увы, не получится), поужинает в своей палатке и быстренько завалится спать. Чтобы наверстать то, что упустил из-за прошлой ночной вылазки.

А утром, как и все, будет ждать визита Бобрянского. Нет сомнения, что генерал к нему заглянет — скорее всего, самому первому. Это же очевидно, к гадалке не ходи: Владимиру Александровичу нужно отчитываться перед Михаилом Михайловичем, докладывать, как служит и воюет его сын, вот и приедет, чтобы увидеть всё лично. И потом доложит государю-императору так, как есть на самом деле, без всяких прикрас, замазываний и сглаживания острых углов. Граф Бобрянский — генерал старой школы, честность и верность долгу ставит превыше всего: раз обещал государю-императору, что глаз не спустит с Дмитрия Романова, значит, так оно и будет. Подробно сообщит Михаилу Михайловичу обо всем, что увидит, узнает и услышит — об удачах и неудачах сына, о нарушениях и взысканиях по службе (об этом — в первую очередь), разложит всё, как на блюдечке. А Михаил Михайлович уже сам сделает выводы…

Но заняться подготовкой личного состава и бронетехники к визиту Бобрянского не получилось: рано утром в батальон прискакал очередной вестовой, передал приказ генерал-майора: срочно явиться (причем с вещами!) в штаб бригады. Ладно, приказ есть приказ, и Дмитрий (сильно недоумевая — что? почему? зачем?) быстро собрался и отправился верхом в Хамардаб. Его, как всегда, сопровождал денщик Прохор (тоже на лошади), вез с собой их нехитрые армейские пожитки,

Романов прибыл в поселок, явился в штаб, его встретил Вакулевский (генерал Бобрянский, как выяснилось, уже выехал осматривать позиции). Полковник объяснил, что в пять утра по местному времени по телеграфной линии пришел приказ из Забайкальского военного округа от генерал-полковника Даневича: штабс-ротмистру Романову надлежит немедленно прибыть в Иркутск. По решению государя-императора его отзывают из действующей армии и направляют в Петербург для поступления в Академию Генерального штаба. Ему следует отправиться на автомобиле к станции Борьзя, возле которой находится новый военный аэродром, и уже оттуда на транспортном самолете его перевезут в Иркутск, а потом на пассажирском «Сикирокском-109» он полетит (через Казань и Москву) в столицу.

Объяснялся столь странный (на первый взгляд) приказ на самом деле достаточно просто: вчера поздно вечером, после совещания в штабе, генерал Бобрянский связался по телеграфу с государем и предоставил ему свой отчет о ситуации с пограничном конфликте монголов с японцами (как это официально еще называли в государственных бумагах и российской прессе). Генерал-майор честно описал все трудности, с которым столкнулась российская группа, и заранее попросил существенно увеличить и усилить наши войска у Халкин-гола, так как, по его мнению, ситуация очень скоро перестанет быть просто небольшим столкновением на дальних восточных рубежах Монголии и перерастет в нечто гораздо более масштабное и крайне серьезное.

К японцам, по имеющимся данным, в ближайшее время подойдут весьма значительные силы, и от них можно будет ожидать возобновления активных действий, и одна-единственная российская бригада (пусть даже бронетанковая) с этим не справится. Помощь от монголов хотя и пришла (как и обещал барон Унгерн — конная дивизия с бронетанковым дивизионом), однако ее тоже слишком мало. На поле боя сейчас всё решают не кавалерия и пехота, а моторы и артиллерия (особенно — тяжелая). А с крупнокалиберными орудиями у нас традиционно большие проблемы — современных, дальнобойных почти что нет.

В результате может сложиться та же самая ситуация, что и в первый год войны с Германией: противник, имея значительное превосходство в тяжелых орудиях, будет спокойно громить наши укрепления, уничтожать личный состав и технику, а ответить мы им ничем не сможем. Надежда только на наши танки и броневики (они, бесспорно, намного превосходят все японские образцы), однако снабжение броневых батальонов все еще не налажено должным образом: тылы и ремонтные мастерские безнадежно отстали, остро не хватает горючего и снарядов.

Общий вывод такой: что бы ни говорили политики и депутаты в Государственной думе, что бы ни решало наше правительство, военное министерство и Генеральный штаб, нужно срочно готовиться к большой войне с Японией. И приложить максимум усилий, чтобы не пропустить ее начала — как это было в 1904-м году, когда самураям удалось нанести неожиданный удар и поставить наши войска на Дальнем Востоке в весьма тяжелое положение. Нельзя допустить новую Цусиму и второй Порт-Артур!

В конце своего длинного и весьма содержательного послания генерал сообщил, что полковник Вакулевский, под чьим руководством последний месяц проходит служба Дмитрия Романова, в общем и целом доволен молодым офицером, отмечает его личную храбрость и инициативность, авторитет и уважение среди подчиненных, но при этом подчеркивает склонность штабс-ротмистра к неоправданному риску и некоторому авантюризму. Полковник относит это за счет молодости Романова и уверен, что со временем эти недостатки полностью исчезнут. Однако при этом он советует немедленно направить Дмитрия Михайловича на учебу в Академию Генерального штаба, где ему, несомненно, дадут необходимые всякому серьезному офицеру знания и повысят его выучку и дисциплину. Он, генерал Бобрянский, со своей стороны, тоже горячо присоединяется к этой рекомендации.

Глава пятидесятая

Михаил Михайлович, получив поздно вечером это послание, задумался: генерал Бобрянский написал о том, над чем он сам в последнее время не раз размышлял — о неизбежности нового столкновения с Японией. И пообещал себе завтра же переговорить с военным министром Милютинным и председателем правительства Николаем Львовом-Беловым. Он покажет послание от генерала Бобрянского и решительно заявит, что хватит делать вид, будто ничего не происходит. Хватит, господа, играть в дипломатические игры, прятать голову в песок и надеяться, что проблема как-нибудь уладится сама собой.