Солдаты загудели, начали переглядываться, косились друг на друга, но вызваться добровольцем пока никто не решался.

— Да вы что, ребята! — осуждающе произнес фельдфебель. — Неужто его царское высочество не признали? Это же Дмитрий Михайлович Романов, сын нашего государя-императора. Если он сам поведет нас на япошек, то я с ним. До конца. А вы? Неужто струсите, бросите его одного? Как потом государю-императору в глаза смотреть будете? Я точно пойду! Ну, кто еще со мной? Дробышев? Лебедев? Ты, Привалов?..

Солдаты снова загудели, но уже по-другому, одобрительно, начали один за другим вызываться добровольцами.

— Я тоже с вами! — неожиданно произнес Алексей Турчинов.

Дима посмотрел на его хмурое, решительное лицо и понял — корнету во что бы то ни стало хотелось смыть с себя позор плена. Ладно, надо дать ему шанс — иначе служить спокойно не дадут, задразнят до смерти.

— Винтовку мне и корнету! — приказал Романов.

Когда оружие было получено, он крикнул:

— Ну, ребята, вперед! Дай бог, прорвемся!

Взобрался на бруствер, за ним неумело, неуклюже вылез Турчинов. Когда Дмитрий оказался наверху, то выпрямился во весь рост и, не скрываясь, не прячась, побежал в сторону воронки — надо обязательно успеть. Револьвер у казаков всего один, патронов в нем — семь, особо не постреляешь, значит, дело скоро дойдет до рукопашной. И здесь у японцев будет серьезное численное преимущество.

Слева и справа от него по полю бежали подчиненные Чернова, и сам молоденький прапорщик тоже несся вместе с ними. Тот ли слова Дмитрия на него подействовали, то ли пример Алексея Турчинова (совсем недавно из военного училища, как и он сам, а смело бросается в атаку), вот и решил поддержать Романова. Причем бежал в первых рядах…

Японские пушки пока молчали — боялись попасть в своих, с нашей стороны огонь тоже не открывали (еще не до конца разобрались, что к чему). Дима увидел, что короткий, но яростный бой на нейтральной полосе уже почти закончился: на ногах осталось стоять всего двое казаков (их можно было легко узнать по черной одежде), и они из последних сил яростно отбивались от наскакивающих на них низеньких, щупленьких солдат в зеленой форме.

Японцы все были с винтовками «арисаки», но не стреляли, видимо, хотели взять казаков живыми — нападали с одними мечами и кололи штыками. Коленчук (он выделялся благодаря своему высокому росту) и крупный, сильный Николай Шамов отмахивались казацкими шашками. На земле лежало не менее семи убитых японских солдат и еще трое наших, во всем черном.

Глава сорок пятая

В это время сзади послышался низкий, грозный гул моторов, Романов на бегу оглянулся — сзади, догоняя их, мчались два «Добрыни» в сопровождении трех пулеметных «Ратников».

— Ура, наши! — совсем по-детски закричал он и прибавил ходу.

Надо обязательно успеть, совсем немного осталось…

Головной танк на секунду притормозил и выстрелил, снаряд ударил точно позади японцев. Те на мгновение замерли, уставились в немом изумлении на неожиданно появившуюся российскую бронетехнику, а затем с паническими криками бросились к собственным окопам. Коленчук и Шамов не стали их преследовать — сами еле-еле стояли на ногах. Макар тяжело опустился на землю, рядом с ним присел и Николай.

Танки и броневики с ходу обогнули воронку и закрыли казаков от вражеских пуль. В это время до них добежали Дмитрий и стрелки прапорщика Чернова. Башенный люк у головного «Добрыни» открылся, оттуда высунулся штабс-ротмистр Гессен.

— Давайте скорее в машину, Дмитрий Михайлович, — крикнул он Романову.

Дима, тяжело дыша и обливаясь потом (хотя было утро, а уже начало припекать), подбежал к Коленчуку. Макар был бледен, в нескольких местах виднелись ранения от штыков и порезы от японских мечей, но жив. То же самое касалось и Шамова — ранен, но тоже, слава богу, живой.

— Как вы? — обратился Дима к подъесаулу.

— Ничего, воевать еще могу, — через силу улыбнулся Макар. — Спасибо, Дмитрий Михалыч, что успели. Если можно, — кивнул на лежащие фигуры в черном, — заберите моих ребят, Не хочу, чтобы они здесь оставались.

Дмитрий приказал положить тела павших казаков на моторные отсеки танков и привязать ремнями, чтобы не слетели во время тряской езды. Раненого Коленчука и Николая Шамова посадили в броневики, и «Ратники» начали отход. За ними побежали к своим пехотинцы. Танки остались прикрывать отступление — открыли пушенный и пулеметный огонь по окопам, не давая японцам вылезти и подобраться к машинам.

Дима залез в «Добрыню» Гессена, и танк, развернувшись, пошел назад. Вторая машина поступила точно так же. Через несколько минут, опомнившись, японцы вновь наали бешено обстреливать поле боя, но было уже поздно — и «Добрыни», и «Ратники», и пехота уже успели отступить на безопасное расстояние.

Пока тряслись в танке, разговор не вели — это трудно при шуме двигатели, но, как только перевалили через нашу передовую и остановились, Дима вопросительно посмотрел на штабс-капитана. Тот пояснил:

— Мое решение, Дмитрий Михайлович! Утром мы услышали пальбу и выслали вперед наблюдателей, те сказали, что японцы кого-то обстреливают на поле. А до того мне доложили, что вы с Коленчуком отправились в разведку, поэтому понять, что происходит, было не трудно. Вот я и вывел машины — чтобы прикрыть вас.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Романов, — вы спасли как минимум двоих — Коленчука и Шамова. Мы с Черновым могли не успеть, а вы отогнали японцев… Кстати, полагаю, что не стоит сильно наказывать корнета Турчинова за то, что по своей безалаберности попал в руки к японцам… Он проявил храбрость в этом бою, вместе со мной шел в атаку. Думаю, в будущем Алексей станет хорошим офицером! Поругайте его, конечно же, чтобы больше не ходил один по ночам звездами любоваться, и пусть себе дальше служит.

— Как скажете, — кивнул Гессен.

Следить за молодыми офицерами было его прямой обязанностью — как начальника штаба батальона, и именно ему предписывалось наказывать их за нерадивые поступки (если это не брал на себя сам комбат или кто-то из вышестоящего начальства). Владимир Карлович планировал сделать нерадивому корнету серьезную выволочку: Турчинов проявил не только безалаберность (как мягко выразился Романов), но самое настоящее разгильдяйство. Это вопиющее нарушение дисциплины — отправиться ночью из расположения батальона неизвестно куда! За это, по идее, полагалось брать под арест, а потом отдавать под трибунал. Но это в крайней случае…

Штабс-ротмистр понимал, что Турчинов — еще очень молод и в чем-то -наивен, что он не нюхал пороху, не знает, что такое война и как нужно вести себя во время боевых действий. Всему этому ему (и другим корнетам) еще только предстояло научиться. И данный опыт часто стоит молодым офицера крови… В душе Владимир Карлович был очень рад, что с Алексеем все более-менее обошлось: он знал, что Турчинов — единственный сын у матери (его отец погиб в Гражданскую), и его смерть стала бы страшным ударом для пожилой женщины.

Раненых Коленчука и Шамова отправили в госпиталь, тела убитых казаков отнесли на край лощины, где уже находилось небольшое кладбище павших воинов. Вечером их похоронят — как полагается, со всеми почестями. Они ведь настоящие герои — пали смертью храбрых в неравном бою. Их подвиг станет примером для молодых солдат…

Дмитрий пошел в свою палатку, Прохор притащил целый таз воды, и он, наконец, тщательно вымылся, смыл с себя грязь, пот и остатки золы. Переоделся в привычный мундир, подумал, что теперь придется где-то доставать новый наган (собственный остался там, на поле). Затем не спеша, с удовольствием позавтракал — после всех этих ночных приключений аппетит разыгрался не на шутку.

О батальоне можно было пока не думать — штабс-ротмистр Гессен грамотно и умело выполнял свои обязанности. Все текущие дела Дмитрий решил оставить на вечер и завалился на койку — спать хотелось неимоверно, сказались бессонная ночь и страшное напряжение. После сильного эмоционального подъема, вызванного боем, начался закономерный спад…