Офицерик продолжал бежать и стрелять — до тех пор, пока стальная машина не ударила его и не сбила с ног. Последний короткий вскрик — и вот он замолчал навсегда. «Отважный поступок, но совершенно бессмысленный, — подумал Романов, — хотя, если подумать, эта смерть достойна настоящего самурая».

Дима успел даже увидеть узкий полупогон на чужом мундире — одна полоска и две звездочки, значит, лейтенант. Офицерик имел равное с ним звание, да и по возрасту, похоже, являлся ровесником. Молодой, отважный подданный микадо, всецело преданный своему Императору и до конца исполнивший свой воинский долг. Мог бы, в принципе, спастись, убежать, но не захотел — это же страшный позор! Вот и выбрал героическую (но совершенно бесполезную) смерть. Романову не было его жалко: таковы правила войны — или ты, или тебя.

Собственно, думать о чем-то постороннем ему было особо некогда — вокруг шел горячий бой. Вслед за ним через японскую оборону прорвались и остальные машины — и танк Олежко, и оба пушечных бронемобиля. И теперь они, как и романовский «Добрыня», носились по вражеским позициям и уничтожали ее: расстреливая пушек и пулеметов убегающих солдат, давя гусеницами и колесами пулеметные гнезда… В общем, наводили страх и ужас.

Японская артиллерия не могла помочь своей пехоте: 37-мм противотанковых пушек, способных, по идее, остановить легкую бронетехнику, в данном месте не было — всю ее еще вчера перекинули на фланги, где и ожидали танковые контрудары. Там пушки сейчас и стояли — тщательно укрытые, спрятанные в засаде. А 75-мм орудия и 105-мм гаубицы находись на позициях за барханом и не могли увидеть русские машины. Лупить же вслепую по своим — это не лучшая идея…

— Давай наверх! — крикнул мехводу Романов. — Посмотрим, что у них спрятано в тылу. Покажем, где раки зимуют!

Глава двадцатая

И «Добрыня», низко, утробно урча, стал взбираться по склону к плоской, широкой вершине, давя по пути все, что попадалось под гусеницы. И продолжая на ходу засыпать разбегающихся солдат осколочным снарядами — неважно, куда попадем, лишь бы шума и грохота было побольше. Пусть эти макаки думают, что у нас здесь — вся наша бронерота, а не пара легких танков да два броневика. «Эх, жаль, что нет возможности как-то связаться с Замойским, — с горечью думал Дмитрий, — нет в этих „Добрынях“ раций, сигнализация, судя по всему, старая, флажковая. А то попросил бы его поддержать наш удар, усилить прорыв. Как говорится, два танка — это хорошо, но четыре в любом случае было бы лучше. Много бронетехники, как изветсно, не бывает, чем больше — тем всегда лучше. Это любой командир тебе скажет…»

Длинный пологий склон бархана был густо изрыт траншеями и ходами сообщений, но «Добрыня» как будто и не замечал их, перескакивал легко, ни на секунду не задерживаясь. И стремительно шел к вершине. А там началась какая-то очень странная суета: побежали люди в зеленой форме, повели кого-то, прикрывая собой, уводя с линии атаки… Оказалось, что в этом месте, на самом верху, устроил свой КП полковник Ямагата. Он решил лично наблюдать за боем, чтобы полнее насладиться своей победой. А заодно и запечатлеть этот небывалый успех, так сказать, для истории — с ним были несколько корреспондентов и фотографов главных японских газет. Однако не вышло, вместо триумфа получился позор — пришлось самому срочно спасаться бегством: эти сумасшедшие русские неожиданно прорвались и разметали всю его оборону, три полные пехотные роты!

В этот момент полковник сильно пожалел, что не оставил у себя ни одной противотанковой пушки — полагал, что здесь они не понадобятся. План сражения был разработан и выверен абсолютно точно, рассчитан буквально по минутам: сначала мы ударим по русским флангам, создадим угрозу окружения, выманим на поле боя их бронетехнику и уничтожим ее из противотанковых орудий: они были заранее, еще ночью переброшены в нужное место, хорошо замаскированы и теперь ждали своего часа.

Если не выйдет, для подстраховки есть еще камикадзе, они-то точно не подведут, выполнят свой долг и подорвут русские броневые машины. После этого — вторая часть плана: бросим в атаку резервы (есть два свежих, недавно прибывших пехотных батальона), разрежем русскую оборону, а затем расстреляем окруженные роты из артиллерии и разобьем по частям. И захватим переправу, создавая, таким образом, условия для третьего этапа плана — решительного наступления, в ходе которого будут полностью разгромлены оставшиеся русские батальоны, захвачены все тяжелые танки и вся артиллерия.

Прекрасный, просто идеальный план уничтожения основных сил противника! Про себя полковник назвал его «выманить русского медведя из берлоги». Ему однажды в юности довелось участвовать в настоящей сибирской забаве — охоте на спящего медведя, и он хорошо запомнил ее правила: сначала пустить вперед собак, чтобы они разозлили зверя и выгнали его из берлоги, а когда тот, ужасно злой и страшный (не дали спать!) вылезет наружу — завалить его парой точных выстрелов. Главное здесь — хладнокровие и точный расчет, а того и другого ему было не занимать.

План был, несомненно, хорош, недаром полковника ценили в Императорской армии как умного, умелого офицера, прекрасного тактика, но в это раз у него почему-то не получилось, всё пошло совсем не так… Нет, вначале бой разворачивался строго по плану — всё, как он и рассчитывал: японские солдаты храбро атаковали русских по флангам, заставили их отойти, вскоре в сражение вступили неприятельские танки и броневики — вылезли из своих укрытий и появились на открытой местности.

Техника разделилась на две группы: одна (где были, как заметил Ямагата, средние «Муромцы»), ожидаемо повернула налево и понеслась прямо на спрятанные 37-мм пушки (там же в засаде сидели и камикадзе), ее судьба, считай, была уже предрешена… Но вот вторая (легкие «Добрыни») почему-то не свернула направо, что было абсолютно логично, а неожиданно понеслась прямо на центральный бархан. И, прорвав без труда оборону вдруг возникла у самого КП. Разве это нормально, разве так должно было быть?

Полковник приказал срочно эвакуировать в тыл журналистов и фотографов (проще говоря, прогнал их прочь, чтобы не успели запечатлеть страшный позор), а сам попытался организовать хоть какую-то оборону. Но как и чем драться с русскими броневыми машинами? Пушек нет, есть только винтовки да пулеметы — но что они могут против этих стальных монстров? Ручные гранаты тоже, по большому счету, бесполезны — в эти бешено скачущие «Добрыни» и «Ратники» еще нужно попасть, кинуть гранату требуется точно под гусеницы (колеса) или же на моторные отсеки, иначе толку не будет. И камикадзе, как на зло, ни одного нет, все на флангах…

У солдат в передних траншеях были на всякий случай приготовлены бутылки с зажигательной смесью, но они ими не успели воспользоваться — в спешке разбежались кто куда. Кстати, надо будет с этим трусами как следует разобраться, отдать под трибунал (реально — под расстрел) каждого второго, чтобы не позорили Императорскую армию и микадо… Но это уже потом, после боя, а сейчас нужно спасаться самому…

Да, эта атака, судя по всему, не удалась, русские как-то разгадали его хитроумный план и смогли нанести свой контрудар, но кампания не проиграна, будут еще сражения, причем скоро и не одно, которые и принесут ему победу…. Но для этого нужно сохранит свою жизнь и свой штаб. Вот и пришлось полковнику Ямагата торопливо убегать, пока русские танки не вмяли его и других офицеров стальными гусеницами в землю и не перемололи в кровавую пыль.

Полковник спешно покинул КП, побежал вниз по склону к своим орудиям, стоящим на закрытых позициях. Те по-прежнему вели обстрел плацдарма и не видели, что происходит на бархане, что русские танки и бронемашины уже ворвались на КП. А когда вспотевший, запыхавшийся, потерявший где-то фуражку Ямагата добежал-таки до артиллеристов, было уже слишком поздно: «Добрыни» и «Ратники», перевалив через вершину бархана, стремительно пошли вниз, прямо на батареи. Артиллерийская прислуга забегала, стала опускать стволы 75-мм пушек и 105-мм гаубиц на прямую наводку, подтаскивала снаряды, но времени у них уже почти не осталось.