Генерал Бобрянский изо всех сил гнал своих подчиненных вперед — скорее к Хамардабу, там гибнут наши люди! Но движение происходило с большим трудом. В начале июня установилась ужасная (даже для этих пустынных мест) жара, пекло просто невыносимо. Днем температура воздуха поднималась до сорока — сорока пяти градусов по Цельсию, давящий зной угнетал людей, солдаты и офицеры теряли сознание. На броне танков и «Ратников» днем можно было жарить яичницу и печь блины. Голой рукой к ним не прикоснешься — как к раскаленной сковородке…

Главными врагами для бригады стали не японцы (где они? до них еще добраться надо…), а солнце, пыль и песок. Топливные фильтры двигателей постоянно забивались, приходилось часто останавливаться и чистить, у радиаторов грузовиков и легковых автомобилей от жары выбивало пробки, из-под капотов били фонтаны пара и крутого кипятка… От мелкой серой пыли не спасли даже защитные очки. Пыль была буквально повсюду: на гимнастерках, лицах, руках, в волосах, во рту… Как и песок: он скрипел на зубах, резал глаза, забивал нос и горло, проникал под нижнее белье и просачивался в сапоги. Люди закрывали лица платками (хоть какое-то спасение!), а лошадям обматывали головы белыми полотенцами — иначе могли умереть от солнечного удара.

И все время хотелось пить — на каждого человека в сути выдавали всего по пол-литра воды (монголы не успевали подвозить — выпивали буквально сразу), а нужно еще что-то оставлять лошадям и заливать в радиаторы машин… Ездовые подчас отказывались от своей порции в пользу бедных коняшек, а водители танков, бронемашин и грузовиков заливали всю волу в пышущие жаром и паром двигатели своих стальных скакунов.

Бригада далеко и широко растянулась по степи. Гусеничной технике приходилось идти не привычными колоннами, друг за другом, а в развернутом строю, словно в атаку. Объяснялось это просто: первые несколько танков, тягачей или тракторов сдирали своими стальными траками тонкий слой земли, покрывающий песок, и следующие машины безнадежно вязли в песке, приходилось останавливаться и вытаскивать их. Бригада развернулась по фронту на две с лишним версты, еще столько же получалось в глубину. Создавалось впечатление, что по степи идет целая армия…

Над людьми и техникой стояло высокое и плотное облако пыли, видное издалека, японцам даже не нужно было приближаться, чтобы следить за движением бригады — достаточно просто посмотреть на горизонт. Полковник Ямагата выслал вперед конных разведчиков, они часто сталкивались с казачьими дозорами, вспыхивали короткие перестрелки, дело часто доходило до сабельной рубки. И тут верх неизбежно брали наши кавалеристы — они были лучше подготовлены и крепче держались в седлах. Удалось даже пленить одного японского лейтенанта, он и рассказал о последних событиях в Хамардабе: о японской переправе, ожесточенных боях на плацдарме и за рекой…

Эти известия чрезвычайно встревожили генерала Бобрянского: если противнику удастся захватит Хамардаб, русские части у Халкин-гола окажутся разрезанными и окруженными, и тогда восстановить ситуацию (тем более — самим перейти в наступление) будет очень непросто. Поэтому генерал-майор решил собрать все легкие танки и броневики в один ударный батальон (получилось тридцать пять машин) и пустить его вперед. «Добрыни» и «Ратники» — машины относительно легкие, могут идти гораздо быстрее, чем средние «Муромцы» или тяжелые «Владимиры», значит, скорее достигнут Хамардаба и, если что, помогут нашим продержаться еще несколько дней А прочая бронетехника, вся артиллерия и пехота подтянутся чуть позже — как только смогут.

Командиром сводного броневого батальона назначили подполковника Вадима Кириллова — заместителя начштаба по оперативной части (он временно заменял в бригаде полковника Вакулевского), а для охраны техники и сопровождения по степи выделили два казачьих эскадрона — чтобы вели разведку, проверяли путь и прикрывали от наскоков неприятельской конницы.

Глава тридцать шестая

Дима довел свой танк до поселка ближе к вечеру — по пути он несколько раз останавливался и отдыхал. Голова болела невыносимо, буквально раскалывалась от пульсирующей боли (в мозг, кажется, ввинчивали какой-то длинный, ржавый винт), перед глазами мелькали красные круги, они не давали ничего видеть… Дмитрий очень боялся потерять сознание — кто тогда поведет «Добрыню»? А бросить свой танк в степи он не мог — это ведь то же самое, что оставить раненого друга, не раз спасавшего тебе жизнь. Поэтому, когда боль становилась совсем уж невыносимой, он останавливался, вылезал на броню и некоторое время отдыхал, приходил в себя. Броневики, идущие следом за ним, тоже останавливались и терпеливо ждали…

Романов просил у кого-нибудь из казаков, сопровождающих колонну, флягу с водой, выливал ее себе на голову (становилось немного легче), жадно пил, умывался, смачивал горячее тело. Затем опять залезал внутрь «Добрыни» и брался за рычаги. И снова — бесконечная холмистая полустепь-полупустыня, пожухлая трава, желтый песок и серые солончаки… И раскаленное добела светило над головой.

Но всё, как известно, когда-нибудь кончается: когда ненавистный солнечный шар стал из белого красным и начал постепенно клониться к горизонту, небольшая броневая колонна Романова (один «Добрыня» и три «Ратника») подошла, наконец, к поселку. Дима направил ее к штабу — все равно придется докладывать полковнику Вакулевскому о результатах атаки. Он не хотел поручать это кому-нибудь другому, это ведь был его план, выходит, он и должен за него отвечать — и за успех, и за провал.

Остановился прямо у штаба, с некоторым трудом выбрался из танка и, чуть пошатываясь, вошел в здание. Но перед этим попросил казаков достать из машины тело отважного мехвода Овсиенко и похоронить с воинскими почестями — младший унтер-офицер это заслужил. Казаки обещали сделать все, как полагается.

В штабе было густо накурено — собравшиеся офицеры обсуждали итоги боевого дня. Дмитрий вошел, доложил о прибытии, попросил разрешения сделать доклад.

— Дмитрий Михайлович, — забеспокоился, взглянув на него, полковник, — вы же ранены! Давайте вы доложите после того, как вам окажут помощь в госпитале…

— Рана пустяковая, — ответил Дима, стараясь говорить твердо и уверенно, — разбил лоб и бровь об орудийный затвор, только и всего.

— Но вы же едва держитесь на ногах! — заметил Вакулевский. — Опять контузило?

— Есть немного, — согласился Романов. — Но для меня, похоже, это уже обычное дело. Не впервой, переживу как-нибудь! Господин полковник, позвольте доложить, а затем идти в госпиталь…

Вакулевкский кивнул — хорошо, докладывайте. Дмитрий коротко и по возможности сухо, без эмоций описал действия своей броневой группы: атаку на переправу, захват понтонного моста, уничтожение грузовиков и склада с боеприпасами, подавление противотанковой батареи, разгром японской передовой и прорыв к своим. Не забыл упомянуть об отважных действиях казаков Евдокименко — как они помогли ему перебраться через реку и все время поддерживали во время атаки. Доложил и о потерях — о взорванном «Владимире» и своем подбитом «Добрыне». Заодно попросил наградить за храбрость башнера Савинкова и мехвода Овсиенко (последнего — посмертно).

Вакулевский выслушал доклад молча (очевидно, главные подробности сражения уже были ему известны), лишь утонил пару моментов. Сказал потом:

— Благодарю за службу, господин поручик! И советую немедленно обратиться к подполковнику Арефьеву… Пусть он хотя бы вас посмотрит, а еще лучше — подержит у себя пару-тройку дней. Вы еще от одной контузии не отошли, а тут вторая…

Романов кивнул: «Есть обратиться к подполковнику Арефьеву!» А сам подумал: «Нет уж, долго я у него не задержусь, хватит с них и одного Семена. Кто командовать ротой будет, если они еще и меня надолго положат? Ротмистр Горадзе убит, Замойский — тяжело ранен… Иван Потапов? Да какой из него ротный командир! Нет, мне валяться в госпиталь никак нельзя!»