Выводы такие: неприятель ослаблен, его силы раздроблены, техника уничтожена, несколько батальонов вообще изолированы на западном берегу Халкин-гола… По нашим данным, никаких активных действий полковник Ямагата предпринимать в ближайшее время не будет, напротив, усиленно укрепляет свою оборону.

Во время доклада полковник Вакулевский показывал на карте, где располагаются наши части и подразделения противника, перечислял, какие силы есть у нас, какие — у японцев. Затем ожидаемо пожаловался на острую нехватку в наших войсках медикаментов и патронов, но особенно — снарядов и горючего для танков. А без них (значит, без бронетехники) никакое серьезное наступление невозможно: казачьи эскадроны и монгольская конная дивизия это, конечно же, очень хорошо, но для быстрого и решительного прорыва, а также развития и расширения наступления потребуется сильный таранный танковый удар. Только так мы сможем преодолеть глубокую и прекрасно оборудованную неприятельскую оборону. И еще для этого крайне необходима тяжелая артиллерия — для разрушения долговременных укреплений противника и подавления его дальнобойных гаубиц.

Глава сорок восьмая

— Каковы наши потери? — спросил генерал-майор.

Бобрянский понравился Романову: серьезный, неторопливый, дотошный, внимательный, вникает во все детали, сразу видно — не какой-нибудь паркетный шаркун, не придворный составитель победных реляций, а настоящий боевой генерал, для которого важно не только добиться успеха, но и по возможности сохранить жизни людей и сберечь технику. Такой прекрасно знает, что за каждую победу (тем более — за каждую неудачу) придется весьма щедро заплатить красной, горячей солдатской кровью.

Полковник Вакулевский, услышав вопрос про потери, вздохнул, помрачнел лицом и стал перечислять, сколько у нас погибло офицеров и нижних чинов, сколько ранено и контужено, какую технику мы безвозвратно потеряли, а какую еще можно починить. Но тут же добавил, что, по нашим сведениям, потери у противника значительно существенней, особенно в танках и броневиках (уничтожены почти все).

— Кого из личного состава вы хотели бы выделить или отметить? Скажем, за храбрость и умелые действия? — поинтересовался Бобрянский.

— Штабс-капитана Романова! — тут же отозвался Вакулевский. — Он проявил находчивость, отвагу и инициативу, и это благодаря его смелым, решительным действиям удалось сорвать переправу японских частей через Халкин-гол, что позволило нам выиграть время и удержать поселок в наших руках. Генерал Бобрянский поднял глаза, поискал Романова, и того аккуратно вытолкнули из задних рядов вперед: начальство требует! Дмитрий вытянулся по стойке «смирно» (вот он, мол, я!), Владимир Александрович посмотрел на него:

— Знаю о ваших подвигах, Дмитрий Михайлович, читал в наградных документах. Впечатлен! Свои два ордена вы, как понимаю, еще не получили?

— Никак нет! — ответил Дима.

— Ладно, это мы уладим, наградим вас, как полагается. И, кстати, почему у вас еще погоны поручика? Вы же, насколько я знаю, уже штабс-ротмистр?

— Еще не успел прикрутить звездочки, — честно сказал Дима, — только сегодня днем приказ получил. Я хотел бы отметить, господин генерал-майор, что успех тех операций, о которых доложил вам господин полковник, был бы невозможен без героических действий других наших офицеров, в частности, штабс-ротмистра Замойского и подъесаула Коленчука. Если нужно, я расскажу об этом подробнее. Они тоже достойны орденов.

— Хорошо, — кивнул Бобрянский, — потом выслушаю, когда немного разберусь с делами. Если достойны, наградим, не останутся без орденов, уж будьте уверены.

Дмитрий заметил, то капитан Колычев одобрительно кивнул ему из-за спины генерал-майора: правильно, не стоит приписывать все подвиги одному себе, это может создать неверное впечатление. Армия — большой и очень сложный механизм, и успех одного человека в ней невозможен без усилий многих.

Совещание в штабе продлилось еще примерно с полчаса (обсуждали ближайшие оперативные планы), затем решили на сегодня закругляться. Было заметно, что генерал Бобрянский очень устал: шутка ли, проехать на автомобиле более пятисот верст по жаркой, раскаленной, как чугунная сковородка, монгольской степи! И это в его-то годы! Хотя генерал и старался выглядеть бодрым, подтянутым и даже молодцеватым, но все-таки возраст брал свое: пятьдесят семь лет (граф был ровесником государя-императора), это вам не шутка. И из них почти сорок он провел на военной службе.

За четыре десятилетия генералу Бобрянскому довелось немало повоевать. Сначала, скоро после выпуска из училища, случилась Русско-японская война (Мукден, Харбин), затем, через десять лет, — Германская (Западный и Юго-Западный фронты), почти сразу же за этим, практически без перерыва, началась Гражданская (Царицын, Казань, Чита, Иркутск) Далее — походы и сражения до самого 1920 года, до окончания этого страшного, кровавого (и, как всегда, бессмысленного) русского бунта. Потом опять — Дальний Восток, сложное, напряженное противостояние с японцами, которое завершилось лишь в 1924-м.

После окончания всех военных действий (по крайне мере, самых напряженных из них) генерал-майору доверили возглавить Казанскую механизированную бронетанковую бригаду (первую подобную в России), и он перебрался в город на Волге. Думал, что там и окончит свою долгую службу (еще лет восемь-десять — и пора в отставку), но судьба распорядилась несколько иначе — его опять направили на войну. Снова — те же самые места, что в 1904-м и 1924-м, тот же самый противник. Только ставший теперь намного наглее, сильнее и опаснее. Надо было снова поставить его на место.

После окончания совещания генерал Бобрянский еще на некоторое время задержался в штабе — ждал, когда для него и сопровождающих офицеров, капитанов Колычева и Милорадова, поставят юрту и организуют всё необходимое. Заодно и почаевничал с полковником Вакулевским, расспросил, уже в дружеской, неофициальной обстановке, как проходит служба у некоторых офицеров. Само собой, главным образом его интересовал Дмитрий Романов. Государь-император, отправляя своего сына к нему в бригаду, попросил (по старой, еще с прошлого столетия) дружбе присмотреть за молодым человеком. Разумеется, генерал-майор все время получал доклады от Вакулевского (и переправлял их Михаил Михайловиу), знал, хотя бы в общих чертах, что происходит в батальоне, где служил поручик Романов, но ему хотелось деталей и подробностей. И особенно — касательно последних событий, этих весьма опасных и даже, можно сказать, несколько авантюрных поступков Дмитрия…

Капитан Колычев довольно подробно описал генерал-майору ту атаку на японцев, в которой поручик Романов принял самое активное и деятельное участие, и у начальника бригады создалось впечатление, что молодой офицер действовал несколько своевольно и проявлял излишнюю самонадеянность. Да, он добился успеха, ему относительно повезло (танк поразили, но отделался небольшой контузии), однако не слишком ли это большой риск? Все-таки Дмитрий не простой офицер, а сын самого государя-императора, и у Михаила Михайловича есть на него свои, далеко идущие планы. Не лучше ли чуть-чуть приструнить штабс-капитана Романова, попридержать его? А то он, похоже, закусил удила и несется не пойми куда…

Полковник Вакулевский в очередной раз тяжело вздохнул: конечно, сто́ило бы, он и сам так думает, но вот как этого добиться? Дмитрий Романов не только инициативен, смел и находив, это чистая правда, но еще — и очень харизматичен. У него несомненные задатки лидера, он увлекает за собой людей, за ним охотно идут. Дмитрий знает, что делать, ему верят, его поддерживают, хотя решения его и в самом деле иногда бывают авантюрны и не всегда согласуются со штабом. Но ограничить его инициативу будет крайне трудно: Дмитрий Михайлович рискует ведь не ради себя, не ради славы и наград (к ним он, кажется, довольно равнодушен), а исключительно ради общей цели, ради нашей общей победы.