«Добрыня» дернулся, поднял облако пыли и пошел прямо на низенькую, приземистую японскую пушку. За ней сейчас сидел только один человек — командир, все остальные члены расчета были убиты, срезаны меткой пулеметной очередью ефрейтора Савинкова. Ямэдэ Хаято загнал в казенник орудия очередной снаряд и припал к окуляру, чтобы уже наверняка, насмерть поразить проклятый русский танк. Он был уверен, что «Добрыня» тяжело ранен, теперь следовало его окончательно добить, желательно — сжечь вместе с экипажем. И у него в запасе только один шанс. Вот и не спешил, целился очень внимательно, тщательно…

Но когда мертвая, казалось бы, машина вдруг ожила и пошла прямо на него, нервы у храброго сержанта не выдержали — дернулся и сделал выстрел чуть раньше времени. Железная болванка угодила в скулу башни и, отскочив, зарылась в песок. На броне от нее остался лишь длинный черный, рваный след…

А через пару секунд ревущая машина налетела на японское орудие и смяла его — вместе с последним человеком, храбрым командиром. Ямэдэ даже не успел ни о чем подумать или что-то вспомнить перед смертью –мгновенно был раздавлен стальной массой и захлебнулся собственной кровью. Дима отомстил за своего убитого мехвода, но выходить из сражения по-прежнему не собирался: пока у него есть силы, он будет драться — управлять машиной и давить врага гусеницами. До тех пор, пока поставленная задача не будет полностью выполнена. А потом видно будет… Но в любом случае он попытается все же сохранить танк и вывести его из боя. Слишком мало у нас осталось боевых машин, чтобы бросать их вот так…

Русская атака между тем успешно развивалась, «Владимиры» окончательно прорвали вражескую оборону и упорно двигались к понтонам, казаки со свистом и гиканьем летели впереди них, наводя на подданных микадо настоящий ужас. «Добрыня» Олежко, расправившись с двумя последними противотанковыми пушками, поддерживал кавалеристов из орудия и пулемета. Монголы капитана Мэнгэна тоже не отставали — обошли защитников переправы с фланга и теперь пытались отогнать их подальше от реки, чтобы не мешали ее уничтожению.

До моста оставалось совсем немного — еще пара минут, и можно бить по нему прямой наводкой, он, казалось, был уже обречен. Японцы это прекрасно понимали — последние солдаты спешили покинуть мост, бежали со всех ног на противоположный берег. Но это время перед головным «Владимиром» вдруг взметнулся огненно-черный фонтан, и земля тяжело, мерно вздрогнула… КВ замер на месте и через секунду загорелся — ражие языки пламени заплясали на его броне.

Это была еще одна ловушка хитроумного полковника Ямагата: он не надеялся до конца на свои противотанковые пушки (правильно полагал, что против КВ они окажутся бессильны), а потому решил подстраховаться, задействовать свой отряд камикадзе. И вот один из смертников, бросившись под головной КВ, ценой своей жизни остановил тяжелую машину. Взрыв был такой силы, что у танка разворотило весь перёд — гусеницы слетели с катков, носовая часть зарылась в песок, орудие безвольно опустилось, а затем начался сильный пожар. Экипаж, разумеется, погиб почти мгновенно…

На помощь к собрату устремились два оставшиеся «Владимиры», но это была ошибка — где сидит один смертник, там наверняка есть и второй… Корнет Олежко понял это первым и направил свой танк наперерез КВ — чтобы перехватить и остановить. Действовать следовало быстро — пока камикадзе не уничтожили оставшиеся машины. И пока не рванул боекомплект горящего «Владимира»…

Маневр Олежко, разумеется, не остался незамеченным: несколько японских солдат, вооруженных бутылками с зажигательной смесью, кинулись к его машине, намереваясь поджечь ее. «Добрыня» встретил их длинной пулеметной очередью: один солдат повалился замертво, так и не добежав до цели, у другого от пули разбилась бутылка, смесь вспыхнула и пролилась на зеленый мундир, он упал на песок и стал кататься, пытаясь сбить пламя… А третий все-таки успел метнуть свою бутылку — она разбилась о броню, но смесь почему-то не вспыхнула…

Олежко высунулся из танкового люка и стал отчаянно сигнализировать красными флажками — предупреждать экипажи «Владимиров» об опасности. Те, слава богу, увидели и успели отвернуть в сторону, ушли от смертельной засады. Можно сказать, молодой офицер спас два танка от практически неизбежной гибели… Но самому ему не повезло — раздосадованные неудачей японцы открыли бешеную ружейную стрельбу, и Олежко, получив сразу два пулевых ранения, упал внутрь машины. Он потерял сознание, и его «Добрыня» тут же вышел из боя — принявший на себя командование меховод Артамонов решил срочно эвакуировать тяжелораненого молодого командира в лазарет. К тому же в танке почти закончился боекомплект, ведь стреляли, что называется, не жалея снарядов и патронов… И танк, резко развернувшись, пошел обратно в поселок Хамардаб.

Но Романов всего этого не видел, о подвиге корнета он узнал много позже, уже после боя. А пока, налегая из последних сил на рычаги, Дмитрий гнал своего раненого, но не сдавшегося «Добрыню» к понтонам — задача должна быть выполнена, понтоны потоплены. Отступающие японские солдаты обстреливали его из винтовок и пулеметов, но остановить не могли — танковая броня по-прежнему хорошо держала удары пуль.

Глава тридцать третья

Дима испытывал какой-то необыкновенный, небывалый подъем, совершенно особенное чувство — сродни тому, которое бывает у опытных, бывалых воинов в самый разгар кровавой схватки. Как сказал великий русский поэт Пушкин, «есть упоение в бою и бездны мрачной на краю». Точно такое же чувство, наверное, испытывали и древние викинги, когда бросались в свой последний бой, четко понимая, что впереди их ждет только смерть… Каждый из них хотел не просто умереть с мечом в руках и оказаться в небесной Вальхалле, но и захватить с собой как можно больше чужих воинов…

По поверьям викингов, чем больше душ убитых врагов будет сопровождать тебя в последний путь, тем торжественней и почетней окажется встреча в Вальхалле. Где тебя давно ждут друзья и братья, где гремит вечный пир, и где прекрасные и воинственные валькирии, дочери Одина, поднесут тебе чашу с хмельным медом…

Дима решил: если что, он захватит с собой на тот свет как можно больше японских солдат и офицеров. Разумеется, он не верил ни в рай, ни в ад, ни в Вальхаллу, но твердо был убежден: для настоящего воина нет ничего почетней, чем умереть за свою страну. Как бы она в данный момент ни называлась, и кто бы ни был ее правителем. Офицер дает клятву Родине, а не ее властям, и умирает он за нее же…

Дмитрий все сильнее давил на педаль газа и упрямо вел машину к переправе, слева и справа от него летели казаки с шашками наголо, догоняли и рубили японских солдат — тех, кто не успевал спастись бегством. Из всех танков «Добрыня» остался один: машина Олежко повернула назад, головной «Владимир» полностью сгорел, два других, уходя от засады камикадзе, свернули с курса и находились где-то далеко позади. Им пришлось сделать изрядный крюк, чтобы обойти опасное место, и догнать вырвавшуюся вперед машину Романова они уже не могли. Единственное, что сделали — остановились и начали обстреливать переправу из орудий, разгоняя последних ее защитников.

Дима вел танк почти вслепую — пыль и грязь окончательно залепили триплекс, да еще сильно мешал пот, стекающий из-под шлема прямо на глаза. Как и кровь: он действительно сильно приложился о броню, основательно рассек бровь. «Нет, так дело не пойдет, — решил Романов, — не видно ни черта, того и гляди, заедешь в реку…» И приоткрыл на две ладони верхнюю створку люка. Опасно, конечно, можно словить пулю или осколок снаряда, но как иначе? Не вслепую же воевать! Обзор получился гораздо лучше, к тому же свежий воздух охладил лицо, дышать стало намного легче.

Дима вытер рукавом комбеза грязное, потное лицо (попутно размазав по нему стекающую кровь) и немного сбавил скорость, а затем вообще остановился: нужно осмотреться, понять, куда двигаться. Чуть высунулся, огляделся: перед ним лежал плоский, покатый берег реки Халкин-гол, усеянный телами убитых японцев, тут и там валялось брошенное оружие. Да, прилично самураев мы уж наколотили… Между телами стояли разбитые, поломанные двуколки, груженные какими-то мешками, коробками и ящиками с винтовочными патронами.