Серые фигурки отстреливаясь, постепенно отходили к мосту Защитников плацдарма становилось все меньше и меньше, пулеметы замолкали один за другим… Центральная часть обороны пока еще держалась — японцы закидывали ее тяжелыми фугасами, но решительных действий не предпринимали, видимо, берегли свои силы для завершающего удара.

Группа Замойского, вылетев из лощинки, резко взяла влево и устремилась на наступающие японские цепи. По идее, Романову следовало нанести удар справа и взять, так сказать, самурайские клещи в свои клещи. Дмитрий огляделся: местность для танковой атаки не самая подходящая — вся в мелких, невысоких песчаных холмиках, заросших сухим кустарником, придется лавировать между ними или, что гораздо хуже, перескакивать через верх. И тогда он подставит свои машины под удары японской противотанковой артиллерии… Самураи же совсем не дураки, прекрасно знают, что у нас имеется бронетехника и что мы непременно бросим ее в бой, значит, приготовили какой-то свой ответ.

Романов еще пару секунд смотрел на атакующие зеленые цепи, на пятящихся российских солдат, на сопротивляющийся центр и, кажется, понял замысел противника. План полковника Ямагата, если разобраться, был прост и ясен: выманить русские танки и броневики на открытую местность, подпустить ближе, а затем уничтожить из 37-мм противотанковых орудий, спрятанных где-то в засаде. А для подстраховки у него наверняка есть камикадзе.

В горячке боя (да еще в сплошном сером дыму!) умело замаскировавшихся в траве и зарывшихся в песок смертников не заметить, а они выждут удобный момент и остановят русские броневые машины. Для этого есть два надежных способа: или сами под них кинутся, или, что тоже вероятно, метнут под гусеницы или колеса сумку со взрывчаткой и взведенной гранатой. Этого окажется вполне достаточно — русская техника замрет неподвижно, а затем ее спокойно, неспешно расстреляют из тех же самых 37-мм противотанковых пушек. Или накроют фугасами 75-мм орудий и тяжелых 105-мм гаубиц.

И те, и другие — достаточно опасны, их снаряды наверняка пробьют броню наших «Муромцев» и «Добрынь» (не говоря уже о броневиках). А как только русская техника окажется выбитой, победа полковнику Ямагата считай, обеспечена. У него ведь — значительный перевес в живой силе, значит, может спокойно бросить на давно неполные и изрядно потрепанные русские роты свои резервы. Ну, а дальше паника сделает свое дело — как только кто-то побежит, общее отступление станет неизбежным…

Глава девятнадцатая

Романов подумал: да, очень грамотный и умный план. Хорошо, если при отступлении уцелеет треть наших воинов, а то может случиться и такое, что спасется лишь каждый пятый или вообще — десятый. И что дальше? Да ничего хорошего: положение группы Вакулевского станет практически безнадежным: бронетехника — выбита, людские потери — огромные, настрой у солдат — хуже некуда. И тогда уже нам самим придется срочно думать, как и чем обороняться от наседающего противника… Если японцы продолжат свое наступление, то сдержать их напор будет крайне сложно.

Если же отходить к своей границе — наверняка потеряем почти весь личный состав: идти несколько дней по голой, открытой песчаной равнине без воды, еды, боеприпасов… Имея за спиной сильно и упорного неприятеля… Это верный разгром! Наверняка придется бросить тяжелые «Владимиры» (немыслимая потеря!) и всю артиллерию. Для российской армии — это поражение и позор, а для самураев — победа и большая радость.

«Нет, такого удовольствия мы им не доставим, — подумал со злостью Дмитрий, — надо действовать по-другому. Они нас ждут на флангах, приготовили свои засады, а мы ударим прямо в лоб. Посмотрим, как им это понравится…»

И приказал мехводу Овсиенко:

— Бери левее, пойдем прямо по центру.

Тот хмыкнул и налег на рычаги. «Добрыня», легко повернувшись (действительно, отличная маневренность!) понесся навстречу встающим огненным фонтанам. Остальные машины (танк Олежко и оба пушечных «Ратника») пристроились следом.

— Давай, жми на полную! — крикнул Романов мехводу. — Но не по прямой, бери резко влево или вправо. Будем маневрировать!

Он заметил, что у центрально бархана, на котором засели японцев, довольно пологие склоны, можно попытаться на скорости влететь по ним прямо в центр вражеской обороны. А затем, перевалившись через широкую, плоскую, словно срезанную ножом, вершину, скатиться в тыл. Интересно, что они там прячут… Наверняка собрали в укромном месте значительные силы, чтобы нанести завершающий удар, а мы подавим их немножко, разгоним к чертям собачьим всю эту вражескую рать…

Машина скакала и неслась по полю, как заяц. Мехвод Овсиенко приоткрыл на ладонь верхнюю створку люка и смотрел через образовавшуюся щель. Конечно, это было довольно опасно, его могло задеть случайным осколком, но иного выхода не было — из-за дыма и гари почти ничего не видно, никакие смотровые щели тут не помогут… К тому же триплексы мгновенно стали грязными из-за мелкой, противной пыли. Овсиенко ловко объезжал свежие воронки от снарядов (те еще дымились), лавировал между невысокими песчаными холмиками и барханчиками, старался не попадать на длинные желтые песчаные «языки» — можно завязнуть. А останавливаться им ни в коем случае нельзя — японцы очень густо обстреливают плацдарм, закидывая российские позиции фугасами, неподвижную цель они накроют мгновенно…

Второй «Добряня» и пушечные «Ратники» шли параллельными курсами слева и справа, тоже старались маневрировать и избегать попаданий. Вот, наконец, и наша передовая — несколько узких траншей, пулеметные гнезда, многочисленные стрелковые ячейки. Проскочили с ходу — пехотинцы, к счастью, успели пригнуться. И понеслись дальше — прямо на центральный бархан, где засели самураи.

Те, разумеется, заметили лобовую атаку и усилили огонь, но поразить быстрые, юркие машины не могли. А Дима всё подгонял и подгонял своего мехвода: «Давай, Овсиенко, — давай, прибавь еще газу!» Тот сквозь рев мотора и снарядные разрывы кричал в ответ: «На пределе идем, вашблагородь, быстрее никак нельзя!» Романов и сам это понимал — чувствовал, что двигатель работает буквально из всех имеющихся лошадиных сил. По корпусу и башне танка противно, со звоном стучали мелкие снарядные осколки, но, к счастью, вреда не нанесли — не могли пробить прочную российскую броню. «Все-таки отличную сталь умеют лить на наших заводах, — с гордостью подумал Дмитрий, — хоть у „Добрыни“ броня и не такая толстая, как хотелось бы, но все-таки прочная, защищает и от осколков, и пуль. Конечно, прямого удара снаряда она не выдержит, но ведь в мой танк еще попасть надо…»

Несколько бесконечных минут скачки по изрытому воронками, перепаханному тяжелыми фугасами, холмистому полю — и вот они уже у японских позиций: точно такие же длинные, извилистые траншеи, пулеметные гнезда и ячейки стрелков… Но в них сидели солдаты уже в темно-зеленой форме…

При приближении русских броневых машин японцы открыли беспорядочную винтовочную стрельбу, длинными очередями застрекотали пулеметы, но стальная защита танка (и «Ратников» тоже) держала эти удары. «Добрыни» и броневики открыли ударили в ответ– и из пушек (прямо на ходу, осколочными), и из пулеметов (злыми, коротким очередями). Били не столько на поражение, сколько для устрашения — чтобы напугать солдат и заставить их укрыться в окопах. Пусть сидят и не мешают…

И добились-таки своего: японцы увидели, что русские броневые чудища, несмотря на сильный обстрел, беспрепятственно приближаются к их окопам, и стали в панике отступать, побежали по извилистым ходам сообщений, открыли центр обороны. Этим Дима немедленно воспользовался: направил своего «Добрыню» прямо в образовавшийся разрыв — что называется, строго в лоб.

Какой-то японский офицерик, храбро размахивающий револьвером, попытался остановить бегущих солдат, но ничего из этого не вышло — они его не слушались: согнувшись почти пополам, вжав головы в плечи, спешили поскорее убраться с дороги страшной, ревущей машины, несущей огонь и смерть. Офицерик закричал что-то по-своему (из-за рева двигателя все равно не слышно), выскочил из траншеи и побежал навстречу русскому танку, стреляя на ходу из револьвера — пули звонко защелкали по броне. «Ах, ты, гад!» — выругался Овсиенко и направил «Добрыню» прямо на него.