С этим мыслями и вышел на крыльцо. Но вдруг все вокруг поплыло, телом овладела какая-то предательская слабость, и он провалился в полную темноту…

Сознание и зрение вернулись внезапно — будто он на секунду прикрыл глаза, а затем резко их открыл. Дима осмотрелся и понял, что лежит на кровати, а вокруг — до боли знакомая госпитальная обстановка: те же белые стены, та же голая электрическая лампочка под потолком. Значит, он в палате…

— Ну, здорово, Митя! — раздался сбоку веселый голос штабс-ротмистра Замойского.

Дмитрий чуть повернул голову (правый висок пронзила острая боль — будто раскаленную спицу воткнули), на соседней кровати лежал Семен. Помимо перевязанной руки, в бинтах теперь было почти все его тело. Но штабс-ротмистр не унывал, похоже, очередное ранение его нисколько не расстроило: дело на войне привычное, вот полежим немного, подлечимся, и снова — в родную роту…

Дмитрий чуть приподнялся, спросил хриплым голосом:

— Слушай, Семен, долго я был без сознания?

— Да нет, на сей раз всего часа три… Тебя недавно принесли, Арефьев уже осмотрел, сказал, что снова серьезная контузия. Везет же тебе!

— Как и тебе, — парировал Романов, — причем, смотрю, в гораздо большей степени! Я хоть без бинтов и ходить могу…

— Согласен! — улыбнулся Замойский. — Выходит, мы с тобой¸ Митя, везунчики оба!

И залился веселым, раскатистым смехом. Дима чуть поморщился: громкие звуки отдавались в голове болью. Попытался приподняться, сесть на кровати, но не получилось — в теле была слабость, а пред глазами опять все поплыло.

— Не вставай! — предупредил его Замойский. — Сейчас я кого-нибудь позову.

И громко крикнул:

— Никитка, Прохор, а ну, бездельники, давайте сюда, живо!

Первым прибежал Прохор, помог Диме подняться, принес воду, напоил. Затем расторопный Никита притащил горячий самовар, заварил чай. Есть Диме совсем не хотелось, но крепкий чай он выпил с большим удовольствием. За окном стояла уже ночь, и он перебрался поближе к окну, чтобы было попрохладней. Не спеша выпил два стакана чая — это еще сказывалось дневное обезвоживание. Семен составил ему компанию — но лежа в собственной постели. Он тоже неторопливо пил крепкий черный чай и рассказывал, что ему удалось узнать об итогах боя.

Выяснилось, что результаты сражения можно было считать достаточно успешными: во-первых, полностью уничтожен понтонный мост, во-вторых, японцы потеряли большое количество людей, пулеметов, пушек и боеприпасов, по сути, лишились всякого наступательного потенциала. Теперь они сидят в глухой обороне и не помышляют ни о каких активных действиях. Те батальоны, что застряли на нашем берегу, вообще думают лишь о том, как бы поскорее перебраться обратно за реку. У них такие потери, что не успевают хоронить… Самураев надежно блокируют казаки войскового старшины Науменко и монголы полковника Батара: постоянно обстреливают, не дают наладить переправу (хотя бы из подручных плавсредств), а также получить пополнение, еду и боеприпасы.

Но и у нас потери тоже оказались немаленькими: более ста человек убитыми и еще столько же — ранеными, в том числе — пять офицеров, включая ротмистра Горадзе (пусть земля ему будет пухом, храбрый был человек!). Погиб корнет Олежко — ценой своей жизни он успел предупредить экипажи «Владимиров» о засаде камикадзе. Еще три корнета сгорели в своих машинах: один — в КВ, подорвавшемся на взрывчатке японского смертника, и два — в «Ратниках», расстрелянных из противотанковых орудий. Погибли вместе со своими экипажами…

В итоге в строю оказалось всего три танка, два «Владимира» и один «Добрыня» (Олежко), да еще три пулеметных бронемобиля (к счастью, без серьезных повреждений). Димин танк, как говорят, можно, в принципе, отремонтировать и он снова пойдет в бой. Но это не сразу — сначала требуется поставить на лобовую пробоину хорошую стальную заплату и как следует все проверить.

Глава тридцать седьмая

Романов вздохнул: да, мы потеряли немало отличных солдат и офицеров, но, главное, добились того, что намечали: разрушили понтонный мост, заставили полковника Ямагата отказаться от наступления. Нам бы еще совсем немного продержаться, а там, глядишь, и бригада Бобрянакого подойдет, тогда совсем хорошо будет.

Дима неожиданно понял: реальность — другая, страна — тоже, а законы войны — те же самые, то и в его мире. Это, похоже, универсальные правила для всех времен и народов, на все случаи жизни и при любой действительности. Ладно, он готов им следовать — недаром же им преподавали в училище суворовскую «науку побеждать». А для чего еще нужен настоящий боевой офицер, как не для сражений и побед? Не для того же, в самом деле, чтобы штаны в штабе протирать или красиво вышагивать на плацу во время парада? Он ведь не какой-то напомаженный паркетный шаркун и не тыловая канцелярская крыса, а самый реальный защитник Родины! Пусть она и зовется в этом мире по-другому, не так, как он привык…

Романов посидел у окна еще немного, покурил, подумал о чем-то своем… А затем лег спать: хватит боев и сражений на сегодня, воин тоже должен отдыхать. Тем более, если он честно выполнил свой долг…

Утром Дмитрий почувствовал себя намного лучше, смог сам подняться и умыться, а затем крикнул Прохору, чтобы приготовил всё, что нужно для бриться. Денщик вскоре принес бритвенные принадлежности и свежее полотенце, затем наполнил медный тазик теплой водой и развел в нем густую мыльную пену. Дима брился сам — очень не любил, когда к лицу прикасаются чужие пальцы. Старался при этом вести бритву ровно, чтобы не сильно порезаться, хотя руки еще немного дрожали…

Получилось более-менее прилично — всего три небольшие царапины на щеках. После бритья он щедро смочил лицо и шею одеколоном «Май» и почувствовал себя совсем хорошо — чистым, свежим и почти здоровым. Голова болела уже гораздо меньше, перед глазами не плыли, как вчера, красные круги, слабость совсем прошла. Дмитрий даже стал негромко напевать про себя: «Мчались танки, ветер поднимая, наступала грозная броня, и летели наземь самураи, под напором стали и огня…»*

— Сам сочинил? — поинтересовался Семен Замойский.

Он, как всегда, проснулся раньше Димы и уже успел не только привести себя в порядок, но и выкурить две папиросы.

— Нет, никогда в жизни стихов не писал, — совершенно искренне ответил Романов. — Просто услышал где-то и запомнил. А почему ты спросил?

— Ну, так ведь тебе сам бог велел поэзией заниматься, — ухмыльнулся Семен, — ты же, что ни говори, а праправнук самого Пушкина! Солнца нашей поэзии, как образно выразился господин Жуковский. Хотя бы часть таланта должна была передаться тебе по наследству…

— Это каким же боком я отношусь к Александру Сергеевичу? — сильно удивился Дмитрий. — С чего бы мне быть его праправнуком? Не помню, чтобы Пушкин числился у меня в предках…

— Э, брат… — присвистнул Замойский, — я думал, хоть это у тебя постепенно в памяти всплывет! Ладно, придется тогда снова мне…

Как оказалось, Дмитрий Михайлович Романов, младший сын государя-императора Михаила Третьего, действительно является прямым потомком великого поэта. А началось все с Михаила Михайловича Романова, внука Николая Первого. История эта была очень известная, громкая и даже весьма скандальная, в свое время наделала немало шума и даже чуть не стала причиной серьезного конфликта в императорской фамилии.

В 1890-м году Миш-Миш (так звали возмутителя спокойствия в узком семейном кругу), блестящий офицер лейб-гвардии Егерского полка, будучи на юге Франции, вдруг страстно влюбился в некую юную красавицу, буквально потерял от нее голову. И твердо вознамерился на ней жениться, хотя прекрасно понимал, что брак практически наверняка объявят морганатическим, и он не получит благословения ни от своих родителей, ни, что было более важно, от императора Александра Третьего. Следовательно, лишится почти всего, что получил за долгие годы честной, примерной армейской службы и что вообще полагается великому князю (и двоюродному брату царя, между прочим).