Ну, а дальше вышло так, как вышло: у нас — трое погибших казаков, двое раненых и один спасенный корнет, у противника — десять, это как минимум, убитых солдат, включая самих лазутчиков. Да, он признает, что виноват, готов идти по арест и даже суд, но просит не наказывать подъесаула Коленчука и Шамова — они во время рукопашной схватки с японцами проявили настоящий героизм. Их, наоборот, следует наградить.

— С ними пусть есаул Евдокименко разбирается, — поморщился полковник Вакулевский, — это его подчиненные. А вот то делать с вами?

И вопросительно посмотрел на подполковника Кириллова: что скажете? Тот чуть улыбнулся:

— Предлагаю наказать штабс-ротмистра Романова временным отстранением от должности, пусть побудет с месячишко начальником штаба батальона, а штабс-ротмистр Гессен, наоборот, займет его место. И еще предлагаю наградить — за спасение жизни корнета Турчинова. Готов подать соответствующие бумаги.

— Разрешите доложить, господин подполковник! — тут же отозвался Романов. — Награждать за корнета нужно не меня, а подъесаула Коленчука и его людей. Это их заслуга, что Турчинов остался жив и не в плену. Я лишь помогал им.

— Хорошо, тогда наградим только казаков¸- согласился Кирилов, — раз вы на этом так настаиваете. По «Георгию» четвертой степени каждому — живым и мертвым. А вам, в таком случае, достанется лишь отстранение от должности и назначение начальником штаба батальона. Приказ сейчас будет подготовлен. Вам все ясно?

— Так точно! — ответил Дмитрий. — Разрешите идти?

— Подождите на крыльце, вам передадут приказ, потом возвращайтесь в батальон, — махнул рукой Вакулевский.

Глава сорок седьмая

Дмитрий козырнул, затем резко развернулся и вышел из штаба. На крыльце облегченно выдохнул: кажется, обошлось. Ничего, что отстранили он должности командира батальона, он спокойно может побыть какое-то время и начальником штаба, это тоже полезный опыт. Достал папиросы, с удовольствием закурил. Подскочил Прохор, начал расспрашивать, что да как. Дима ему объяснил в двух словах. Денщик улыбнулся — могло быть и хуже: он служил не первый год, и прекрасно понимал, чем могло бы обернуться Романову подобное самовольство.

— В батальон? — спросил Прохор.

— Да, сейчас приказ получу, и поедем, — кивнул Дима.

Жара как раз начала спадать, немного посвежело, добираться до места будет приятней, чем днем. Он привезет хорошую новость для штабс-ротмистра Гессена, но и сам в итоге, если разобраться, не слишком пострадал. Короче, жить можно. И можно (и даже нужно!) воевать, бить японцев.

Но отправиться сразу у него не получилось: вдруг все разом забегали, засуетились, раздались громкие, взволнованные крики: «Наши, наши на подходе! Уже совсем близко! „Бобрята“ пришли!» Выяснилось, что конные казачьи дозоры заметили в степи приближающуюся бригаду генерал-майора Бобрянского и прислали в поселок вестового — пусть сообщит радостную новость, предупредит.

Вестовой как мог быстрее доскакал до штаба и передал Вакулевскому, что генерал Бобрянский едет впереди всей бригады на личном автомобиле и уже к вечеру наверняка будет здесь. В общем, встречайте! Не утерпел старый вояка, рванул к Хамардабу, чтобы скорее оказаться в центре событий… Как же так: самый разгар военных действий — и без него? Техника, конные обозы и люди шли следом — медленно, но верно.

На крыльцо выскочил полковник Вакулевский, заметил Романова, обрадовался:

— Хорошо, Дмитрий Михайлович, что вы не уехали, попрошу вас задержаться. Я собираю всех командиров батальонов и дивизионов, чтобы сделать доклад Владимиру Александровичу. Я хорошо знаю графа — наверняка станет всех расспрашивать, тобы сразу быть в курсе дела. Вы, как командир батальона, тоже должны присутствовать. К тому же вы лучше всех нас знаете состояние нашей бронетехники, сможете объяснить генералу, что и как…

Романов удивленно поднял брови: разве он не отстранен от должности? Может, лучше позвать штабс-ротмистра Гессена? Пусть он и докладывает!

Полковник Вакулевский нетерпеливо махнул рукой:

— Потом с вашим наказанием разберемся! Приказ еще не подписан, давайте считать, что его просто не было. Думаю, обойдемся с вами одним устным замечанием. Так?

— Так точно! — радостно ответил Дмитрий. — Обойдемся! Благодарю за доверие, господин полковник!

— Идите в штаб, — приказал Вакулевский, — и ждите генерала Бобрянского. А его встречу здесь.

Дима махнул Прохору («Возвращение в батальон откладывается, будь рядом, смотри за лошадьми») и вбежал обратно в здание. Что ни говори, а Фортуна иногда выделывает совершенно невообразимые фортели! То наградит, то накажет, то снова наградит… И наоборот. Это как на двойных ледяных горках (катался как-то зимой в Казани) — то вниз, то вверх, то снова вниз, только дух захватывает. Но главное при этом — крепко держаться за сани, чтобы не выбросило на крутом повороте…

Через короткое время к крыльцу подкатил весь пыльный, заляпанный грязью по самую крышу автомобиль Бобрянского. А что вы хотите? Это вам не чистые, широкие проспекты Санкт-Петербурга, Москвы или Казани и даже не улицы провинциальных городов, это, батенька, степь и полупустыня — пыль, песок, солончаки. В авто, помимо самого графа и его водителя, находились еще двое офицеров: адъютант генерал-майора, капитан Матвей Колычев (с ним Романов был уже знаком) и заместитель начальника оперативного отдела бригады капитан Валерий Милорадов (его Дмитрий видел в первый раз). Форма у всех была бело-серая от пыли, лица — грязные (пот, пыль и соль), на глазах — темные защитные очки.

Грузный, тяжелый генерал Бобрянский с некоторым трудом вылез из автомобиля и направился к крыльцу, к нему тут же подскочил полковник Вакулевский:

— Господин генерал-майор! Ваше превосходительство! Разрешите доложить!

— Потом, Николай Алексеевич, всё потом! — махнул рукой Бобрянский. — Сначала — умыться и почистить мундир. Неприлично в таком виде с офицерами общаться!

Генерал и сопровождавшие капитаны поднялись по ступенькам в штаб, а машиной и ее водителем занялся шофер Вакулевского: им обоим (и человеку, и автомобилю) тоже требовались вода и отдых.

Через двадцать минут генерал Бобрянский вошел в комнату, где полковник Вакулевский уже собрал почти всех офицеров, был среди них, само собой, и Романов. Он старался держаться позади, прятался за чужими спинами — решил не лезть на глаза высокому начальству, не высовываться. Хватит с него внимания! Сделать это оказалось нетрудно: штабная комната была небольшая, а народу набилось уже изрядно. Дмитрий впервые видел генерала Бобрянского, и ему было интересно, что это за человек. Заметил он и капитана Колычева, издалека кивком с ним поздоровался.

Генерал-майор (седой, высокий, солидный, очень представительный) сразу занял центральное место за столом, остальные офицеры встали полукругом в ожидании, когда полковник Вакулевский сделает свой доклад и начнутся вопросы. Николай Алексеевич затягивать с докладом не стал, рассказал о положении дел и ситуации с противником коротко, сжато, строго по существу.

Отметил, что за последние три недели вверенным ему частями было проведено несколько довольно успешных наступательных операций, противнику нанесен весьма существенный урон — уничтожено значительное количество живой силы, техники и артиллерии. Но главный итог таков: полковник Ямагата не смог осуществить свой замысел — окружить и разгромить российскую группировку. Он хотя и переправил на западный берег Халкин-гола несколько своих пехотных батальонов, но все его попытки обойти поселок и ударить нам во фланг полностью провалились.

Наши же подразделения, наоборот, действовали довольно успешно и достигли хороших результатов: переправа противника через Халкин-гол полностью разрушена (у нас же она цела и невредима), японские части сидят в глухой обороне, наши — готовятся перехватить инициативу, дух неприятельских солдат значительно подорван последними неудачами, а у наших воинов — необыкновенный подъем. Теперь складываются весьма благоприятные условия для решительного контрнаступления…