Только уснул, как его разбудили: прибыл конный связной из штаба, привез приказ полковника Вакулевского — срочно явиться в Хамардаб. «Будет нагоняй», — с тоской подумал Дмитрий. Впрочем, он понимал, что заслужил его: без разрешения полковника затеял опасную вылазку, стоявшую жизни троим казакам (и еще двое — раненые), чуть было не погиб сам… «Ладно, ничего страшного, — решил Дмитрий, — переживем как-нибудь. Как у нас в училище говорили? „Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут“. Так и здесь: скорее всего, отделаюсь устным внушением. Вряд ли отстранят от командования батальоном…»

Наскоро умылся, побрился (не являться же под светлые очи начальства с уже заметной щетиной?), привел себя в порядок. Автомобиль полковник Вакулевский на сей раз не соизволил выслать, пришлось ехать верхом. В качестве сопровождающего взял¸ как всегда, Прохора — присмотрит за лошадьми, пока его будут пропесочивать в штабе.

Глава сорок шестая

Оставил батальон под присмотр штабс-ротмистра Гессена и отправился а Хамардаб. Без приключений пересекли мост (японцы сегодня его не обстреливали — наверное, им хватило утренних упражнений), въехали в поселок. Перед посещением штаба Дмитрий по привычке заглянул в госпиталь: узнать, как там его товарищи.

Штабс-ротмистр Замойский ему искренне обрадовался (ужасно скучно лежать без дела), предложил выпить чаю и поговорить, но Дима отказался — некогда, ждут в штабе. Семен понимающе усмехнулся — он уже знал историю их ночных приключений: рассказал Макар Коленчук, он и Николай Шамов лежали в палате по соседству. И искренне посочувствовал Романову: неприятно получать выволочку от начальства, тем более что, если разобраться, особенно упрекать Дмитрия было не в чем.

Произвел незапланированную разведку? Так это его обязанность — должен, как командир батальона, знать о противнике всё и даже больше. Наоборот, похвалить его надо — за тщательное отношение к делу, ответственность и предусмотрительность: не гонит бронетехнику вслепую на вражеские позиции, бережет людей и машины. В отличие от некоторых наших ротмистров, готовых ради красивой атаки и собственной славы пожертвовать половиной роты… Замойский всё никак не мог простить князю Горадзе (мир его праху!) гибель своих людей и сожженные танки. А что не предупредил штаб… Да, это нарушение, но так уж ли оно велико? С его точки зрения, просто ничтожно…

После Замойского Романов заглянул к Макару Коленчуку– проведать, узнать, как себя чувствует. Подъесаул выглядел в общем и целом неплохо, пытался даже пошутить, но чувствовалось, что потерял много крови и еще очень слаб. У Николая Шамова все было гораздо лучше: его зашили, перевязали, он мог уже сам ходить. Дима искренне, с большим уважением вспомнил павших казаков — исключительно храбрые, смелые воины, стойкие и мужественные. Жаль, что погибли…

— На то и казак родится, чтобы в службе пригодиться, — ответил известной пословицей Макар. — Значит, судьба у них такая… Пали за царя и Отечество. Но ничего, мы с япошками еще поквитаемся!

И так яростно сверкнул глазами, что Дима сразу почувствовал: поквитается, и очень скоро. Поговорили еще немного, вспомнили незадачливого корнета Турчинова. Выяснилось, что наказывать за ротозейство (что пропустили лазутчиков) некого: казаков, дежуривших в том месте, японцы зарезали. Каким-то образом совершенно незаметно подобрались к «секрету» и тихо сняли обоих дежурных. Поэтому всё так и произошло. Почему казаки не заметили противника, как подпустили к себе — еще предстояло разобраться. И принять меры, чтобы больше никогда не повторялось.

Идти в штаб Дмитрию ужасно не хотелось, но оттягивать было уже нельзя: не дай бог, сочтут за невыполнение приказа! Вздохнул, попрощался с Макаром и Николаем, пожелал им скорейшего выздоровления и направился, наконец, в штаб. На растерзание полковнику Вакулевскому…

Там его уже, оказывается, ждали: в комнате был не только сам Николай Алесеевич, но и подполковник Кириллов, начальник бронегруппы. В общем, все начальство в сборе. Ничего хорошего это не предвещало… Романов вошел, представился, как положено, встал по стойке смирно. И натянул на лицо маску покорного безразличия: понимаю, что виноват, готов принять любое наказание, ругайте — не ругайте, но ничего уже не изменишь и не исправишь,

Полковник Вакулевский с минуту молча его разглядывал, как будто видел впервые, затем тихо произнес:

— Я не знаю, что с вами делать, господин штабс-ротмистр.

— Никак нет, — тут же встрепенулся Дмитрий, — поручик.

— Уже штабс-ротмистр, — усмехнулся Вакулевский. — Вот, читайте.

И протянул какую-то бумагу. Это была телеграмма, полученная сегодня из штаба Забайкальского военного округа, за подписью командующего, генерал-полковника Сергея Владимировича Даневича. В ней говорилось, что поручику Романову за проявленные отвагу и мужество при атаке на неприятельские позиции, за уничтожение японской артиллерии и солдат досрочно присваивается звание штабс-ротмистра. Кроме того, он награждается орденом Святой Анны 4-й степени (та самая «клюква», о которой говорил Семен, подумал Дмитрий) и — что было уж совсем внезапно — получает еще орден Святого Георгия (тоже 4-й степени).

Вот это настоящий сюрприз — чтобы два ордена, и сразу… Понятно, что генерал-полковник Даневич не по своей воле проявлял столь невероятную, неслыханную щедрость, он лишь выполнял распоряжение сверху: решение о награждении Дмитрия Романова и присвоении ему внеочередного звания мог принять только сам государь-император, и оно, это решение, было вполне ожидаемо — все необходимые бумаги давно уже ушли в Генеральный штаб и Канцелярию Михаила Третьего, но все равно для всех в штабе (и тем более — для самого Димы) эта новость стала полной неожиданностью: никто не думал, что всё произойдет так скоро. Обычно подобные бумаги ходили по разным инстанциям и высоким канцеляриям несколько месяцев (а то и полгода), и лишь потом, как говорится, награда находила своего героя. А тут — модно сказать, почти мгновенно…

Как выяснилось позже, штабс-ротмистр Замойский тоже получил свою «клюкву» — полковник Вакулевский выполнил обещание, подал наградные бумаги и на него тоже (невзирая на личное неприязненное отношение). Наградили орденом Святого Георгия 4-й степени и князя Горадзе — посмертно. Сами ордена должны были вручить чуть позже — после окончания боевых действий. Обычно награждение происходило в штабе армии, или, если во время войны, в штабе дивизии (полка). Значит, им придется подождать прибытия бригады генерала Бобрянского, только у него в штабе имеются соответствующие наградные знаки. Но ничего страшного, бригада, по слухам, уже совсем близко, еще пара дней — и будет в поселке.

— Поздравляю вас, Дмитрий Михайлович, искренне за вас рад, — выдавил из себя Вакулевский, — вы, бесспорно, заслужили эти ордена. Я сам подавал на них бумаги, знаю, что эти награды — за дело. И досрочное звание штабс-ротмистра — тоже вполне логичное решение, вы давно уже переросли взвод, да и роту, пожалуй¸ тоже…

— Служу России, — вытянулся и по-уставному ответил Романов.

Он был, несомненно, удивлен и в то же время — очень рад: ордена, тем более — залуженные, это всегда приятно. Да и лишняя звездочка на погоне ему тоже не помешает. Конечно, должность в армии выше звания, это все знают, но все равно несколько неудобно командовать более старшими офицерами.

— Что же касается ваших последних поступков, — продолжил между тем полковник, — то тут я в большом замешательстве. Не знаю, что с вами делать — хвалить или отдавать под суд. Скажите, Дмитрий Михайлович, за каким чертом вы полезли к японцам? Что вы хотели у них увидеть?

Дима коротко и по возможности сухо, без эмоций объяснил свое решение: прежде чем наступать на противника (а это неизбежно — не сидеть же нам все время в обороне?) надлежит как следует разведать его позиции, найти слабое место, куда мы ударим. Тем более что японцы активно строят и укрепляют свою оборону, наверняка приготовили для нас какие-то новые ловушки и засады. Вот потому он и решил провести небольшую вылазку с разведывательными целями. Хотели все сделать тихо и незаметно, не привлекая внимания противника, однако, когда были уже на месте, увидели, то вражеские лазутчики тащат в плен российского офицера. И не могли не вмешаться.