— Корнет Николаев! — сделал шаг вперед командир первого экипажа.

— Корнет Олежко! — повторил его действие командир второго.

Оба были еще очень молоды — по сути, безусые мальчишки, они попали в бригаду Бобрянского сразу после танковых училищ. По приказу графа их направили к Замойскому — у того имеется большой армейский опыт, значит, может кое-чему научить. Штабс-ротмистра определили как бы в наставники корнетов. А когда начался конфликт с японцами, их со всей ротой отправились в Монголию. Разумеется, никто не планировал сразу посылать вчерашних юнкеров в бой, они должны были со своими танками стоять в резерве, где-то во втором-третьем эшелоне, но из-за неразберихи при погрузке и движения поездов состав с ротой Замойского оказался впереди всех, впереди основной части бригады и первым же прибыл к месту событий. И был вынужден немедленно вступить в сражение с неприятелем…

Так корнеты неожиданно для себя оказались в самой гуще военных событий. Они, разумеется, были этим чрезвычайно довольны, сами буквально рвались в бой, но более опытный и мудрый Замойский понимал, что война (пусть даже в таком усеченном виде) — это вам не маневры, здесь все по-настоящему, в том числе — и смерть. Штабс-ротмистр по возможности берег корнетов, приказывал им держаться позади его «Муромца» и машины Романова (тому он полностью доверял), но теперь выбора уже не оставалось…

Дмитрий посмотрел на своих подчиненных и вздохнул: ни боевого опыта у них, ни серьезной подготовки, ничего… Но других командиров у него, похоже, нет (и не скоро еще будут). После корнетов представились другие члены экипажей: в первом механиком-водителем был младший унтер-офицер Овсиенко, заряжающим (башенным стрелком) — ефрейтор Савинков, во втором — соответственно, унтер Артамонов и рядовой Жук.

Поскольку родной комбинезон поручика Романова остался где-то в госпитале, Дмитрию пришлось позаимствовать запасной у корнета Олежко (подошел по размеру). Он облачился в комбез, надел на голову шлем (чем плотнее сидит — тем лучше, меньше шишек себе набьешь) и почувствовал себя снова в строю, будто и не покидал родную 20-ю дивизию Катукова.

В это время подбежал Замойский, одобрительно кивнул:

— Вижу, что готов, молодец, поручик Романов! Давай так: я со своими «Муромцами» и двумя пулеметными «Ратниками» ударю с левого фланга, а ты бери два пушечных и с «Добрынями» дави этих макак справа. Нельзя им позволить прорваться к реке! У тебя кто из корнетов здесь останется?

Глава восемнадцатая

Дима кивнул на Николаева — вот он. Конечно, это было неправильно и даже, может, несправедливо — забирать чужую машину, но сложная и опасная ситуация диктовала свои условия: нужно во что бы то ни стало остановить японцев, и его боевой опыт имел гораздо большее значение, чем какие-то условности и правила. И какие-то обиды… Та же самая ситуация, кстати, была и у Замойского — ему пришлось занять «Муромец» корнета Стахова.

Положение на плацдарме действительно складывалось критическое, и действовать следовало незамедлительно: самураи, как сообщил прибежавший вестовой, в двух местах уже прорвали нашу оборону и медленно, но неумолимо продвигались к переправе, наши пехотные роты огрызались, отстреливались, но все же пятились. Пока они держались, но еще немного — и могло произойти непоправимое: солдаты, не выдержав напора противника, побегут, в панике станут давить друг друга, спихивать на переправе в реку, и японцы, прорвавшись, окончательно завершат окружение. А затем спокойно расстреляют мост с близкого расстояния. Или, что гораздо вероятнее, попытаются на плечах отступающих прорваться через него на наш берег и захватить плацдарм для дальнейшего наступления. И тогда уже российским артиллеристам придется прицельным огнем разрушать свою же переправу, чтобы остановить неприятельский прорыв…

В общем, оба эти варианта были крайне опасны и грозили группе Вакулевского серьезными неприятностями — поражением или даже полным разгромом. Выход имелся только один: бросить все силы (прежде всего — бронетехнику) в контратаку, остановить прорыв японцев, а затем самим перейти в контратаку и по возможности вернуть утраченные позиции. Сейчас самое главное — прекратить беспорядочный отход пехоты, заставить людей сражаться, и для этого танковый удар подходил, как нельзя кстати. Когда солдаты увидят, что самураи спасаются бегством от грозных российских машин, то наверняка остановятся, а затем поддержат собственной штыковой атакой.

Подданные микадо очень не любили русского рукопашного боя — в близкой схватке практически всегда проигрывали нашим. Щуплые, небольшого росточка японские солдатики в массе своей не могли достойно противостоять рослым, сильным российским воинам. А умирать (даже за любимого Императора) им совсем не хотелось: быть нанизанным на длинный стальной штык — ничуть не лучше, чем оказаться раздавленным танковыми гусеницами или получить удар по голове острой казачьей шашкой. Как говорится, то еще удовольствие. Поэтому замысел Замойского был прост и практичен: дружным танковым ударом остановить прорвавшегося неприятеля, увлечь за собой отступающую пехоту и отогнать японцев на приличное расстояние. Чем дальше — тем лучше.

Семен приказал корнету Стахову, чью машину он занял, взять под свое командование два оставшихся пушечных «Ратника» (корнет Николаев, соответственно, получил два пулеметных), и полез в «Муромец». Запрыгнул в башню (он уже успел облачиться в комбез), высунулся из люка и махнул рукой — давай за мной! Взревели двигатели, и два его танка, качнувшись на гусеницах, поползли вперед, постепенно набирая скорость, за ними пошли пулеметные бронемашины. И небольшая группа штабс-капитана, подняв белое облако пыли, рванула навстречу японцам.

Дима привычно заскочил на броню «Добрыни» (сработали рефлексы прежнего владельца тела), опустился на командирское место (оно же — место наводчика) и осмотрелся: да, всё так, как он и думал. Вот орудие, выстрелы по стенам в боеукладке и в железных напольных ящиках, вот рычаги поворота башни и управления пушкой, а под ногой — спусковая педаль. Перед глазами — оптический прицел, перископ, триплексы для обзора, всё, как положено… С той стороны — место для заряжающего (башенного стрелка, башнёра) и снова боеукладка (орудийные снаряды и круглые диски для танкового пулемета). Механик-водитель, как положено, сидит спереди, почти по центру машины.

Пока он осматривался, младший унтер Овсиенко и ефрейтор Савинков тоже заняли свои места. «Надо бы узнать, как их зовут, — подумал Дмитрий, — а то обращаться только по фамилии как-то неудобно. Они же — единый экипаж, можно сказать, боевая семья».

В это время мехвод Овсиенко обратился к нему:

— Вперед, вашблагородь?

— Давай, Овсиенко! — крикнул Дмитрий. — Как выскочим на поле боя, бери вправо.

Броневая машина вздрогнула, взревела, а затем довольно быстро пошла к выходу из лощины. Романов высунулся из люка: из-за пыли, поднятой «Муромцами», почти ничего не видно, а нужно было понять, куда идти и в каком направлении атаковать — чтобы случайно не заехать не туда и не попасть под свой же дружественный огонь: российские артиллеристы, как могли, поддерживали со своего берега наши пехотные роты. «Добрыня» Олежко и пушечные «Ратники» пристроились следом за его машиной, шли, не отставая.

По следам группы Замойского проскочили между высоким песчаными барханами и вышли на открытую местность. Слева и справа, куда хватало глаз, шел жаркий бой: вставали огненные фонтаны разрывов, вздрагивала от артиллерийских ударов, как наших, так и японских, земля воздух был горячим и каким-то плотным, вязким. И еще горьким от дыма… Российские окопы шли в основном вдоль реки, на их левом и правом флангах велась ожесточенная винтовочная и пулеметная пальба. Пепельно-серые клубы дыма закрывали бо́льшую часть поля боя, но Дима заметил, как в сторону русских траншей бегут, пригибаясь, падая и вновь вставая, длинные, густые зеленые цепи — японские солдаты. Их было много и кое-где они уже ворвались в окопы и двигались по ним в глубь нашей обороны.