Между тем облако пыли наплывало все ближе и ближе, сквозь него уже стали видны размытые силуэты чужих, бело-серых от пыли машин, и Дмитрий решил, что пора начинать. Заряжающий Макаренков закатил в казенник орудия бронебойный, Романов как следует прицелился и выстрелил. Удачно — болванка влетела точно под башню головного «чеха». Впрочем, с такого, «пистолетного» выстрела промахнуться было трудно. Чужая машина резко встала — словно напоролась на каменную стену.

Хотя ее броня и была достаточно толстой (лоб — 30 мм), но металлу не хватало вязкости, и по этой причине немецкие танкисты на чем свет стоит проклинали хрупкую чешскую сталь — очень легко кололась. Прием от любого, даже скользящего удара. И тогда острая окалина больно резала лицо и руки членов экипажа, а болты, на которых крепились бронеплиты, вылетали из гнезд, как пули, калечили людей. От любого точного попадания снаряда чешские машины буквально разваливались на глазах…

Именно это и произошло с головным танком — башню от болванки своротило набок, да еще ее заклинило намертво. Немецкие танкисты, не дожидаясь повторного выстрела, шустро полезли наружу. Они очень хорошо знали, то чешские танки горят, словно факелы… Следом за головной машиной из облака пыли вынырнул еще один «чех» и попытался отомстить за своего подбитого собрата — выстрелил в «бэтушку». Однако из-за спешки наводчик взял чуть левее, и снаряд попал в соседнюю сосну — та со стоном и скрипом сломалась пополам и упала на землю. Дмитрий переключился на новую цель и послал подряд еще две болванки. Неважно, куда они угодят, лишь бы заставить экипаж покинуть танк. Пусть и вторая машина тоже останется на шоссе… Чем больше набьем, тем лучше.

Но экипаж второго «чеха» не испугался (машина выдержала удар — одна болванка прошла мимо, другая — лишь чиркнула по касательной) и вступил в танковую дуэль. Их 37-мм снаряд, по идее, мог пробить броню «бэтушки», но для этого требовалось попасть в бронеплиту строго под прямым углом, что было почти невозможно: во-первых, лоб у «бэтушки» — хоть немного, но покатый, во-вторых, она не стояла на месте, словно мишень на танковом полигоне. «Назад!» — крикнул Дмитрий, мехвод Ряябушин налег на рычаги, и БТ-7 буквально отскочил с линии огня, спрятался за деревьями.

Дмитрий сменил позицию и снова атаковал — налетел на «чеха» сбоку и точно послал в него очередной снаряд. Целился на этот раз в моторный отсек, и результат оказался таким, как надо: бензиновый двигатель мгновенно вспыхнул, повали густой, жирный, едкий дым, дорогу начало заволакивать черной пеленой… «Отлично, — подумал Романов, — теперь им будет еще труднее. Надо бы подбить еще парочку машин, и, считай, дело сделано, можно отходить к мосту».

Экипаж подбитого «чеха» тоже, само собой, не стал дожидаться, когда рванет боекомплект, и покинул обреченную машину. Идущие позади немецкие экипажи решили не рисковать, замерли на приличном расстоянии и открыли беспорядочный орудийный огонь. «Бэтушку» они не видели — мешали густой черный дым и поднявшаяся пыль, к тому же машина удачно маневрировала, пряталась за деревьями, но они надеялись зацепить ее случайным попаданием. Немецкие снаряды плотно ложились среди деревьев, выворачивая высокие сосны и вековые ели с корнем. А вскоре загорелся низкорослый кустарник, и густой душной пелены стало вокруг еще больше…

Нашей «бэтушке» пока везло — никаких серьезных повреждений. Серые и черные клубы дыма, смешиваясь, заволокли местность, красноармейцы, лежавшие у дороги, начали кашлять, задыхаться и постепенно оттянулись назад, ближе к реке. БТ остался без прикрытия с флангов. Этим и решили воспользоваться гитлеровцы — послали вперед пехоту. С десяток фигур в серых мундирах, низко пригибаясь и прячась за соснами, стали подбираться к «бэтушке». Но Дмитрий их, к счастью, вовремя заметил, опять сменил позицию и дал несколько длинных пулеметных очередей — получайте, гады!

Гитлеровцы залегли, но намерений своих не оставили — начали двигаться коротким перебежками. Бросок вперед — упасть, прижаться к земле, потом снова бросок… Нашему экипажу приходилось маневрировать, чтобы не дать пехоте подобраться вплотную и кинуть гранату под гусеницу или на моторный отсек, и это сильно отвлекало от ситуации на шоссе…

А та резко изменилась: гитлеровцы, по-видимому, поняли, что им противостоит всего лишь одна советская «бэтушка», и решили действовать более активно — пустили в ход «тройки». Две серо-зеленые приземистые машины с прямоугольными, почти квадратными башнями и короткими, словно обрезанными 50-мм «окурками»-стволами медленно поползли вперед. Пробирались по обочинам, безжалостно сминая деревья и кустарник, прятались за серой пеленой, но осторожно подбирались к нашей машине. К сожалению, Дмитрий, увлеченный перестрелкой с пехотой, заметил их слишком поздно — когда те вдруг возникли из плотного дыма. Успел сделать всего один выстрел — прямо в башню ближайшей «тройки», в упор, остановив ее навсегда, но вот второй панцер нанес его БТ смертельный удар: тяжелая болванка попала в лоб советскому танку и разворотила броню. И для Дмитрия наступила полная темнота…

Глава четвертая

Дмитрий открыл глаза и сразу понял, что находится в госпитале: этот запах ни с чем не спутаешь. Противно пахло каким-то лекарствами, мочой, а еще — кровью, болью и нечеловеческими страданиями. Он лежал на железной кровати в маленькой палате — белые крашеные стены, окно, входящее, по всей видимости, на улицу (снаружи доносились чьи-то громкие, веселые голоса), напротив — еще одна кровать, сейчас пока пустая. Смятое одеяло говорило о том, что ее хозяин только что куда-то вышел. Возможно, на перевязку.

Дмитрий прислушался к себе: сильно болела голова, к горлу подкатывалась легкая тошнота — явные признаки контузии. Что, впрочем, было неудивительно — после того, как в его танк попала немецкая болванка… Но есть ли более серьезные раны? Он скинул одеяло и осмотрел тело: все вроде бы в порядке, руки-ноги на месте, а бинтовая повязка — только на голове. Значит, он, можно сказать, еще легко отделался, только контузия. Как говорится, не смертельно: вот сейчас полежит немного, придет в себя, а потом выпишется — и снова на фронт. Там, на западных рубежах, под Луцком и Ровно, идут сейчас жаркие бои, гитлеровцы прут вперед, захватывая все новые и новые советские города и поселки, его друзья и товарищи — гибнут, пытаясь остановить этот блицкриг… Значит, его место — там, среди своих.

За окном раздались звуки песни: кто-то довольно умело тренькал на балалайке и пел приятным, чуть хриплым голосом. Дмитрий прислушался: «За рекой Ляохе загорались огни, грозно пушки в ночи грохотали, сотни храбрых орлов из казачьих полков на Инкоу в набег поскакали…» «Странно, — подумал Романов, — вроде б слова у этой песни теперь совсем другие».

Он хорошо знал эту песню: «Сотня юных бойцов из буденовских войск на разведку в поля поскакала…» Хотя и тот старый, дореволюционный вариант тоже был ему знаком: дед, Василий Семенович Романов, в Русско-японскую находился под Мукденом, сражался с самураями (за что был награжден медалью, которой чрезвычайно гордился), и, помимо чужой пули в ноге, привез с Дальнего Востока еще и эту песню. По праздникам, после нескольких рюмок водки он с удовольствием затягивал: «Пробиралися ночью и днем казаки, одолели и горы, и степи, вдруг в дали у реки засверкали штыки, это были японские цепи». Поэтому слова про урядника, чье удалецкое сердце было пробито, тоже показались Дмитрию вполне в данном случае уместными и правильными. Хотя в новом, советском варианте, как он помнил, это сердце было уже комсомольское. И последний куплет никакого особого удивления у него не вызвал: «За рекой Ляохе угасали огни, там Инкоу в ночи догорало, из набега назадвозвратился отряд, только в нём казаков было мало…»

В это время дверь в палату открылась и вошел высокий, усатый, коротко стриженый мужчина. По возрасту — примерно тридцати — тридцати пяти лет, судя по выправке и умею держаться — явно военный. Одет незнакомец был в серый больничный халат, левое плечо — перевязано. От него сильно пахло табаком — видимо, ходил курить. Мужчина присел на свободную постель (здравствуй, сосед!), посмотрел на Дмитрия светло-серыми глазами и приветливо произнес: