Нет, милостивые государи, необходимо видеть реальное положение вещей, как это делает генерал Бобрянский, и ясно понимать, что война стоит буквально на пороге нашего дома, на восточных границах России. И, если мы не хотим ее снова позорно проиграть, как это было в прошлый раз, в 1904–1905 годах и получить революционную ситуацию в стране (о Московском восстании и баррикадах на Пресне Михаил Михайлович помнил прекрасно — сам, будучи подпоручиком, принимал участие в их подавлении), то следует отбросить всё либерально-демократическое словоблудие и депутатско-политическое краснобайство и прямо объявить, что пора готовиться к новой войне. И принять соответствующие меры. Иначе слишком поздно будет!
И еще Михаил Михайлович прекрасно понял, что хотел сказать по поводу его сына старый друг и боевой товарищ: лучше подальше убрать Дмитрия из крайне опасного места — мало ли что! Поэтому уже через час последовал телефонный звонок из Петербурга в приемную генерал-полковника Даневича с необходимыми указаниями, и уже тот телеграфировал непосредственно в штаб бригады Вакулевскому. Все формальности были соблюдены, приказ отправлен надлежащим образом, доставка Дмитрия Романова в Петербург — обеспечена (самолетами), оставалось только дождаться его появления на аэродроме под станцией Борьзя.
В конце июля в Академии Генштаба как раз начинаются вступительные испытания, и никто не сомневается, что штабс-ротмистр Дмитрий Романов их блестяще выдержит. Ну как же, герой Халкин-гола, награжден уже двумя боевыми орденами! А что он еще и сын государя-императора, так это приятное дополнение к его образцовой боевой и армейской биографии.
Дмитрий прекрасно понял все эти тонкости армейской дипломатии, вздохнул про себя и попросил разрешения ненадолго вернуться в батальон, чтобы проститься, как положено, с сослуживцами и передать все дела штабс-ротмистру Гессену (кому ж еще?). Но полковник Вакулевский категорически заявил: надо отправляться немедленно, именно так говорится в приказе. Автомобиль (штабной «Балтиец») уже готов, запас воды, еды и горючего — загружены, водитель (унтер-офицер Илья Смирнов) давно ждет. Поезжайте, батенька, с Богом!
Для охраны полковник выделил двадцать конных казаков во главе с подъесаулом Степаном Хромченко, но Дмитрий решительно запротестовал: это слишком много! Казаки вам самому скоро понадобятся, господин полковник, учитывая сложившуюся ситуацию, а мне будет вполне достаточно и двух-трех. В крайнем случае — пять человек, но не больше. Но тут стал возражать уже Вакулевский: нет, недостаточно! В степи встречаются конные отряды неприятеля, можно напороться на их засаду, а вы должны добраться до места назначения живой и невредимый. Так что, господин штабс-ротмистр, не спорьте! В конце концов, сторговались на десяти казаках.
Медлить Дима не стал — все равно ничего уже не изменишь, приказ получен. Он легко догадался, что генерал-майор Бобрянский (с подачи полковника Вакулевского, само собой), решил под благовидным предлогом избавиться от него (как от лишней головной боли), отправить подальше в тыл, но осуждать пожилого военачальника не стал: он сам, возможно, на его месте поступил бы точно так же, Одно дело, когда у тебя служит простой, обыный офицер, и совсем другое — царский сын, за которым нужен постоянный присмотр и пригляд.
Причем такой сын, который не сидит себе спокойно в штабе, не ведет, как положено, рассеянную жизнь светского офицера, а, наоборот, постоянно лезет в самое пекло и ищет приключений на свою жо… хм… голову. Кому это надо? Время сейчас сложное, военное, а от подобного подчиненного — одни только неудобства, хлопоты и сплошные проблемы. Нет, послужил Дмитрий Михайлович в бригаде, повоевал с японцами, получил награды — и хватит, пусть теперь проходит службу в другом месте. И пусть другие уже за него отвечают.
Дмитрий немного огорчился, что не удалось заскочить в госпиталь и попрощаться с Семеном Замойским и Коленчуком, но ничего, он с ними еще увидится (было у него такое твердое ощущение). Сел на заднее сиденье автомобиля (Прохор, разумеется, устроился рядом со Смирновым), бросил прощальный взгляд на Хамардаб, поехали! Казаки (десять человек, как договорились) пристроились спереди и по бокам «Балтийца».
Солнце жарило вовсю, и Дмитрий подумал, что день опять будет нескончаемо длинный, пыльный и душный. Его ждала долгая, выматывающая дорога — несколько дней через степь и полупустыню, снова серая, мелкая, противная пыль, грязь, солончаки и унылые, безжизненные пейзажи. Но, ничего, не впервой.
Конечно, ехать в Петербург ему совсем не хотелось, встречаться с Михаилом Михайловичем и братьями — тем более, но ведь не откажешься же! Он офицер, ему приказали — он делает. Было бы, разумеется, гораздо лучше повоевать еще пару-тройку месяцев (а то и лет), чтобы окончательно привыкнуть к новой роли, но такой возможности ему, увы, не предоставили. Значит, будем как-то выкручиваться. Например, надо чаще напоминать дорогим родственникам и знакомым, что у него — сильная контузия, последствия которой еще до конца не прошли, так что — извините, если кого-то не узнал и не приласкал! Миль пардон, как любил говорить его дед Василий. Нахватался старый вояка от господ офицеров разных заморских словечек, вот и любил похвастаться ими перед односельчанами, вставлял в разговоры…
Выехали из Хамардаба, миновали последние заставы, потянулась желто-серая, однообразная степь. Дмитрий скоро заснул: выспаться, как следует, ему не дали, подняли с раннего утра. Машина шла ровно, гладко, опытный Илья Смирнов вел ее уверенно — не первый раз уже везет офицера к станции Борьзя, изучил маршрут досконально. Знал, где могут поджидать опасности в виде песков и солончаков, намечал удобные пути объезда, заранее планировал остановки, чтобы можно и самим отдохнуть, и машину обслужить: долить воды в радиатор, пополнить из канистры бензобак и пр.
Днем останавливались два раза, давали отдых лошадям (заодно себе и казакам), а потом снова пускались в путь. К вечеру удалились от поселка на довольно приличное расстояние. Эти территории никем не контролировались — ни японцами, ни нашими: незачем, с кем здесь воевать? С сурками, сусликами и тушканчиками? Иногда, правда, проходили конные монгольские дозоры, показывали, что это их земля, но потом вновь исчезали в степи.
Своими маршрутами на горизонте двигались семьи кочевников, перегоняли скот — лошадей, верблюдов, баранов, везли на арбах детей, жен и свое нехитрое имущество, а потом снова все замирало в молчаливой неподвижности. Лишь солнце бесконечно долго сияло в белом, выжженном небе да налетал иногда жаркий пустынный ветер…
День уже стал клониться к закату, и Дмитрий подумал, что пора бы выбрать место для ночевки. Илья Смирнов, словно угадав его мысли, показал рукой:
— Вон те два бархана проедем, а за ними — сухой лог, хорошее место для ночевки. От ветра со всех сторон закрыто и есть кустарник, можно развести костер, поесть горячего и почаевничать перед сном.
Дмитрий кивнул — хорошо, так и сделаем. Дорога (просто наезженная колея), пропетляв еще немного, привела их к узкому, извилистому проходу между двумя высокими холмами, чьи склоны служили хорошей защитой от ночного ветра (а он бывал иногда довольно холодным). Романов посмотрел по сторонам и машинально подумал: прекрасное место для засады, проход неширокий, а по обочинам — густой кустарник, где можно легко укрыться. Вот я бы на месте японцев…
Но додумать он не успел: сильный взрыв подкинул и перевернул машину, одновременно слева и справа раздались винтовочные выстрелы, а с правой стороны забил еще и пулемет. Казаки первыми попали по внезапный обстрел, а укрыться им было негде — практически голое место. Те, кто не погиб сразу, соскочили с лошадей, выхватили карабины, вступили в неравный бой. Их расстреливали, как мишени в тире, — не спеша, прицельно, на выбор. Не прошло и нескольких минут, как все казаки погибли. А из кустов неожиданно появились солдаты в серо-зеленой форме — японцы, сидевшие в засаде. Они долго ждали, когда появится русский штабной автомобиль, и дождались-таки… Но они не знали, с чем (точнее — с кем) им придется столкнуться.
