— Ты не оставила ему воздуха, Риэл. Ты загнала его в угол так, что он рыдал. Ты наслаждалась этим?

— Мне доставил удовольствие результат! — огрызнулась она. — Он просрочил платёж! Он сам виноват! Он подписал бумаги!

— У него больная жена и долги, Риэл.

— У всех проблемы! — она отшвырнула папиросу. Искры рассыпались по мокрой черепице. — Ты думаешь, мне было легко? Думаешь, меня кто-то жалел, когда я приехала в столицу в дырявых ботинках?

Она шагнула ко мне, и её лицо исказила злая усмешка.

— Тебе легко быть доброй, Вессант. Ты — графиня. Ты играешь в нищету, но за твоей спиной — особняк, титул и папины деньги. Ты можешь позволить себе «милосердие», потому что, если ты упадешь, тебя поймают на пуховую перину. А если упаду я — я разобьюсь о каменную мостовую.

Это был удар ниже пояса. Она била в моё происхождение, пытаясь обесценить мои слова. Защищалась нападением.

— Не смей, — тихо сказала я. — Ты знаешь, что это не так. Мы в одной лодке.

— В одной?! — она рассмеялась, и этот смех был похож на кашель. — Нет, дорогая. Мы плывем рядом, но у тебя — корабль, оснащенный по всем правилам артефакторской мысли, а у меня — плот из гнилых досок. Поэтому я не имею права жалеть таких, как Олин. Он слабый! Слабый, глупый, сентиментальный дурак!

— Ты ненавидишь его не за это, — я сделала шаг к ней, сокращая дистанцию. Мой голос стал твёрдым, как скальпель. — Ты ненавидишь его, потому что он напоминает тебе о твоём страхе.

Риэл дёрнулась, словно я её ударила.

— Чушь.

— Не чушь. Ты смотришь на него и видишь не должника. Ты видишь себя. Ту себя, которой ты боишься стать снова. Нищую. Беспомощную. Зависимую.

Я попала. Я увидела, как дрогнули её губы, как на миг исчезла эта ледяная маска, обнажив панику.

— Замолчи, — прошипела она.

— Ты думаешь, если ты будешь жестокой, если ты сожрешь его с потрохами, то докажешь миру, что ты теперь хищник. Что ты в безопасности. Но это ложь, Риэл.

Я подошла вплотную. Взяла её за руку. Её пальцы в дорогой перчатке были напряжены, как когти.

— Ты не хищник. Ты просто напуганная. Нацепила на себя слишком тяжелые доспехи и теперь задыхаешься в них. Ты так боишься бедности, что она управляет тобой, даже когда у тебя карманы набиты золотом.

Риэл попыталась вырвать руку, но я держала крепко.

— Отпусти! — выкрикнула она. В её глазах блеснули слезы — злые, бессильные. — Да! Да, я боюсь! Довольна? Ты не знаешь, как она пахнет, Лиада! Она пахнет вареной капустой, сырой штукатуркой и плесенью. И стыд. Вечный, липкий стыд и унижение, когда ты улыбаешься кредиторам и врёшь, что папа просто забыл кошелёк.

Её прорвало. Она говорила быстро, захлебываясь словами, выпуская наружу гной, который копился годами.

— Мой отец был таким же, как Олин! — закричала она мне в лицо. — «Риэл, детка, потерпи, мы честные люди». «Риэл, зашей туфли». Я ненавижу их! Ненавижу этих жалких, просящих, «человечных» слабаков! Потому что они тянут меня назад! Я хочу выжечь это из себя калёным железом! Я хочу быть такой, как ты — стальной!

Она замолчала, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. По щеке текла тушь. Я смотрела на неё. Она призналась. Она выплюнула этот яд.

— Сталь ломается, Риэл, — сказала я, не отпуская её руку. — Если она слишком твёрдая, она разлетается на куски от удара. Ты пытаешься убить в себе человека, чтобы выжить. Но если ты убьешь человека, некому будет наслаждаться богатством. Останется только оболочка. А оболочка не живёт.

— Я поклялась себе, что больше никогда не буду стоять с протянутой рукой. Никогда. Я построила стену, Лиада. Из золота, из векселей, из чужих долгов. И когда я вижу таких, как Олин… таких вот жалких, просящих, «человечных»… меня тошнит. Потому что я вижу в них себя. Ту себя, которую я хочу убить.

Она замолчала, тяжело дыша. По её щеке, смывая пудру, текла злая слеза.

Смотрела на неё и понимала, что Бреон был прав. Она не стала жестокой. Она стала испуганной до безумия. Она била наотмашь, потому что ей казалось, что если она опустит руку, нищета снова схватит её за горло.

Не стала читать нотации. Не стала говорить о морали.

Просто шагнула к ней и обняла. Крепко. Прижала её голову к своему плечу, гася этот истеричный пожар о свою холодную уверенность.

— Тише, — сказала я ей в макушку. — Тише. Ты не там. Ты здесь.

Риэл сначала окаменела, словно ожидала удара, а потом вдруг обмякла. Весь её пафос, вся её «броня» из мехов и цинизма рассыпалась. Она всхлипнула, уткнувшись мне в пальто. И разрыдалась, давясь слезами, и зажав кулак во рту.

Мы стояли. Стояли долго обнявшись.

— Я так боюсь, — прошептала она еле слышно чуть успокоившись. — Я каждый день просыпаюсь и думаю: а вдруг это сон? Вдруг я сейчас открою глаза, а я снова в той комнате с плесенью, и Дорн орёт на меня за пятно на бумаге? Поэтому я гребу, Лиада. Гребу под себя всё, что могу. Чтобы не проснуться.

— Ты не проснёшься там, — я отстранила её и взяла за плечи, заглядывая в глаза. — Посмотри на меня. Ты не одна. Ты больше не одна против всего мира. У тебя есть я. У тебя есть Бреон. Он уже видит в тебе не моего партнёра, а внучку. У тебя есть доля в деле, которое мы построили. Прими нас.

— Но если мы будем мягкими… нас съедят.

— Милосердие — это не мягкость, Риэл. Это роскошь. — Я улыбнулась ей, жёстко, но тепло. — Только сильный может позволить себе не добивать упавшего. Ты сильная. Ты уже победила бедность. Тебе не нужно добивать Олина, чтобы доказать это.

Она шмыгнула носом, вытирая глаза тыльной стороной ладони — совсем как девчонка.

— Что ты предлагаешь?

— Верни ему воздух. Измени условия контракта. Сорок процентов прибыли ему, и право выкупа через два года.

— Это невыгодно, — рефлекторно возразила она, но в голосе уже не было упрямства.

— Если хочешь больше «практичности», то как тебе такое объяснение: раб будет воровать и ненавидеть тебя. Партнёр, которому ты дала шанс, будет рыть землю, чтобы оправдать доверие. И он будет твоим должником по гроб жизни. Верность стоит дороже золота, Риэл.

Она задумалась. Достала платок, вытерла лицо, приводя себя в порядок. Маска «железной леди» возвращалась, но теперь она не прирастала к коже.

— Сорок процентов, — проворчала она. — Грабёж средь бела дня. Ты слишком добрая, Вессант. Это тебя погубит.

— А ты слишком жадная. Это погубит тебя. Поэтому мы идеальная команда. Мы уравновешиваем друг друга.

Риэл криво усмехнулась. В её глазах снова появился живой блеск, пугающая стеклянная пустота ушла.

— Ладно. Я перепишу договор завтра. Но я скажу ему, что это ты настояла. Пусть молится на тебя, а меня боится. Так надежнее.

— Договорились.

Она глубоко вздохнула, поправляя мех на воротнике.

— Спасибо, — бросила она тихо, глядя в сторону. — Что… не дала мне сожрать саму себя.

— Идём вниз, — сказала я. — Там Варни грозился запустить производство. Нам еще мир захватывать, а ты тушь размазала.

Она фыркнула, но не сдвинулась с места. Её рука замерла на кольце люка. Риэл смотрела не на меня, а вниз, в черноту чердачного пролета.

— Подожди.

Она подняла голову. В её взгляде снова мелькнуло то острое, хищное выражение, которое мне так нравилось и пугало одновременно. Но теперь в нём не было страха. Было холодное любопытство, которое оценивает ставку.

— Я хочу спросить кое-что ещё, Лиада. Ты такая умная, такая проницательная… Ты не боишься, что однажды я предам тебя?

Ветер хлестнул её полами пальто, но она не пошевелилась.

— У меня теперь есть доступ к счетам. Я знаю имена твоих людей. Я могу взять свою долю, прихватить общую кассу и сбежать в тот же Эвиар. Там, говорят, лето круглый год, и никто не спрашивает, откуда у дамы золото. Или еще проще — подставлю тебя перед Ансеем, сдам всю сеть и заберу бизнес себе. Почему ты так уверена, что я не вонжу тебе нож в спину, как только почувствую силу?

Я смотрела на неё. Вопрос был честным. И страшным. Большинство людей на моем месте оскорбились бы или начали говорить о дружбе. Но я знала Риэл. Ей не нужны были клятвы верности. Ей нужно было что-то гораздо надёжнее.