Я обернулась.

Передо мной стояла дама, которую невозможно было не заметить. Крупная, статная, в платье цвета густого бургундского вина, расшитом золотом. Это было на грани фола, слишком роскошно, слишком громко, но сшито так гениально, что она казалась королевой, случайно зашедшей к бедным родственникам.

Мадам Жизель.

Она смотрела на меня через лорнет. В её взгляде было профессиональное страдание.

— Простите? — я чуть склонила голову.

— Ваш наряд, милочка. — Она сделала жест веером, указывая на мой серый атлас. — Ткань изумительная, вышивка в технике Картье с использованием шемирских фианитов — ручная работа старой школы. Но фасон… Этому крою лет пятьдесят. Вы молодая женщина, а упаковали себя в футляр для очков. Где жизнь? Где воздух? Вы выглядите как очень дорогая, но безнадежно устаревшая статуэтка.

— Мне казалось, это выглядит строго и достойно, — спокойно парировала я. — В отличие от модных «зефирных» платьев, в которых девушки похожи на пирожные.

Жизель опустила лорнет. В её глазах мелькнул интерес.

— О, так у статуэтки есть голос. И мнение. — Она подошла ближе. — Вы ведь та самая Вессант? Девочка, которая устроила переполох на таможне?

— Слухи летят быстро.

— Быстрее ветра. Весь город шепчется, как вы поставили на место интенданта. — Она усмехнулась. — Мне нравятся женщины с зубами. В этом городе их дефицит. Большинство моих клиенток — вешалки для бархата и ленточек, которые боятся лишний раз вздохнуть. А вы… вы любопытны.

Она еще раз окинула меня взглядом, уже без прежнего пренебрежения, но все еще критически.

— Жаль только, что вы прячете свой характер в этот серый мешок. С таким лицом нужно носить что-то более… дерзкое. Или хотя бы современное.

Она достала из сумочки визитную карточку — плотный картон с золотым тиснением.

— Зайдите ко мне в ателье. «Шелк и Сталь», на улице Роз.

— Мадам Жизель, — я вежливо улыбнулась, — я польщена, но говорят, у вас очередь расписана до лета.

— Для пошива — да. А я приглашаю вас на кофе. Мне скучно, милочка. Хочу послушать историю про интенданта из первых уст. Я люблю, когда мужчины теряют дар речи.

Я взяла карточку.

— Благодарю. Я приду.

— Приходите. И, ради всего святого, сожгите это платье. Или отдайте в музей.

Она кивнула мне и поплыла дальше сквозь толпу, как фрегат под парусами.

Я смотрела ей вслед.

Она подошла не из-за платья. Она подошла из-за славы скандалистки. Ей нужны свежие лица и сплетни. Отлично. Мне нужен вход в высший свет с черного хода, и лучшего проводника, чем портниха, знающая все тайны столицы, не найти.

***

Бал закончился за полночь.

Мы ехали домой в тишине, нарушаемой только ритмичным перестуком копыт по влажной брусчатке. Внутри кареты пахло увядающими духами и усталостью.

Тиан, сидевший напротив, уже клевал носом, но его рука по привычке лежала на эфесе шпаги. Матушка дремала на плече у отца. Сам граф смотрел в темное окно, и в его неподвижном профиле читалось напряжение человека, который ждет удара в спину.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыла картинка последнего часа бала. Надо отдать должное Рейнару — он отработал каждый золотой своего приданого.

После того ледяного душа от Роддена, когда большинство мужчин сломались бы или напились, Рейнар… включился.

Я вспомнила, как к нам, хищно щурясь, подплыла графиня Лерей — главная сплетница двора, чей язык был страшнее яда.

—Милорд Тарелл,— проскрипела она, буравя меня взглядом. —А правда ли, что вашу невесту видели в порту? Говорят, она там чуть ли не грузчиками командовала. Какой скандал…

Это был капкан. Оправдываться — значит признать вину. Промолчать — подтвердить слухи. Рейнар даже не моргнул. Он рассмеялся — легко, бархатно, так, что дамы вокруг обернулись на этот приятный звук.

—О, графиня! Вы же знаете Лиаду,— он посмотрел на меня с такой нежностью, что я сама почти поверила. —У неё золотое сердце. Она узнала, что городу нечем светить в праздничную ночь, и решила лично убедиться, что её любимый парк не погрузится во тьму. Разве это не восхитительно? Пока мы выбирали запонки, она спасала наш праздник.

Он ловко перехватил руку графини и поцеловал её кончики пальцев.

—Кстати, этот оттенок рубинов вам невероятно к лицу. Он напоминает мне о вине из личных погребов Его Величества. Вы ведь были на прошлом приеме? Расскажите, правда ли, что герцогиня…

Он увел разговор в сторону так изящно, словно танцевал менуэт. Он забалтывал, очаровывал, сыпал комплиментами, создавая вокруг нас непробиваемый кокон из светского лоска. Он превратил мою опасную выходку в милую благотворительность.

«Ширма», — подумала я тогда. — «Идеальная, дорогая, блестящая ширма. За которой можно спрятать хоть кинжал, хоть труп».

Он трус, да. Но в своей стихии — среди шелка, сплетен и полуулыбок — он был хищником. И сегодня он прикрыл меня там, где я могла быть забита веерами сплетниц.

И что из этого следует? Что мне нужно учиться выживать в этом море барракуд. Взять, что ли, уроки у Рейнара? Пфф

Я подавилась смешком, не открывая глаз.

День был бесконечным. Утро триумфа, крах в лавке, битва с матерью за платье, дуэль взглядов с Родденом…

Но главная заноза осталась.

Гильдия Писцов.

Дома, в рабочей сумочке, всё ещё лежал тот серый лист. Ультиматум.

В оставшееся рабочее время я не могла отправить запрос в архив… У начальника отдела сразу бы возникли вопросы, а зачем мне это нужно, если я и так завалена работой по самую маковку? И все нужные запросы делают утром. Запрос вечером сразу вызовет ненужный мне интерес.

К тому же, небезызвестный синдром пятницы вечером, когда клерки уже пьют в тавернах, а дежурные злы и хотят домой. Что-то просить — гиблое дело. Мне нужно время. Мне нужна тишина.

Завтра суббота. В Канцелярии короткий день. Магистров не будет, только дежурная смена и архивные страдальцы.

Это мой шанс.

У меня есть доступ младшего помощника к секции «Б». И всего половина дня, чтобы перерыть налоговые отчеты Гильдии за десять лет.

Я найду, где они воруют.

— Ты хмуришься, — тихо сказал отец, не поворачивая головы от тёмного окна. В его неподвижном профиле читалось напряжение человека, который ждет удара. Я видела его через полуприкрытые веки.

А о главном я забыла…Непозволительно, насколько бы усталой я ни была. Это резко заставило меня собраться и отбросить посторонние мысли.

Я знала, о чем он думает. Слова Роддена о «разбитых каретах» и «неловких стажерах» повисли в воздухе густым туманом.

— Лиада, — его голос прозвучал тихо, почти шепотом, чтобы не разбудить мать. — Посмотри на меня.

Я открыла глаза и повернула голову. В полумраке кареты лицо отца казалось серым.

— Что это было с Родденом? — спросил он. — О каких «истинных причинах» он говорил? Почему он связал тебя с той аварией на мосту?

Сердце пропустило удар. Вот он, момент истины. Если я сейчас покажу хоть тень знания, хоть намек на причастность — он испугается. И его страх станет моей клеткой. Я сделала большие, испуганные глаза.

— Я… я не знаю, отец. Честно. Он говорил загадками.

— Он не говорит загадками, Лиада. Он глава Тайной Канцелярии. Он намекал, что ты замешана.

— Но в чем?! — я добавила в голос нотку искреннего возмущения и девичьей обиды. — В том, что я поехала за пылью для фонарей? Да, я была в порту. Да, я кричала на интенданта, потому что Дорн велел без груза не возвращаться. Может, я была слишком резка… Но при чем тут разбитые кареты?

Отец внимательно вглядывался в мое лицо, пытаясь найти там ложь.

— Ты уверена? Ты ничего не скрываешь от меня? Никаких… глупостей?

— Отец, я всего лишь младший помощник, — я пожала плечами, демонстрируя полную беспомощность. — Я перекладываю бумажки и варю кофе. Какой из меня заговорщик? Родден просто… пугал. Это его работа — видеть тьму в каждом углу. Наверное, он решил проверить вашу реакцию через меня.