— Лиада! Ну наконец-то.

Её взгляд метнулся к часам на каминной полке, потом к моему запыленному платью.

— Цирюльник ждет в гардеробной уже полчаса. Вода остыла. Мы опаздываем, а Тареллы ненавидят ждать.

Она подлетела ко мне, и меня обдало волной её духов — лаванда и фиалка, запах чистоты и покорности.

— Ты бледная как полотно. Придется наложить больше румян, иначе Элеонора решит, что ты больна. — Её пальцы, унизанные кольцами, коснулись моей щеки — холодные, дрожащие. — Переодевайся. Это платье привезли сегодня. Отец просил скромности, но я решила… Розовый освежает. В нем ты будешь похожа на утреннюю зарю.

Я перевела взгляд на манекен. На это розовое безумие. В другой жизни я бы надела его. Я бы позволила затянуть себя в этот зефир, улыбалась бы и чувствовала себя красивой куклой.

Но сейчас этот наряд казался насмешкой.

— Оно красивое, матушка, — тихо произнесла я, снимая перчатки. Кожа рук была красной от холода. — Но я не надену его.

Шорох юбок стих. В комнате повисла ватная тишина, в которой громко треснуло полено в камине.

Лилика, молоденькая горничная, раскладывавшая шпильки на столике, превратилась в точную копию маникена в розовом. Интересно, она дышит?

Матушка медленно отняла руки от “розовой мечты”. На её лице отразилось не возмущение, нет. Искреннее, глубокое непонимание. Словно стул вдруг заговорил с ней на иностранном языке. В её мире дочери не спорили с матерями о нарядах перед балом.

— Прости? — переспросила она.

— Это платье для дебютантки. Для девочки, которую впервые выводят в свет, чтобы показать товар лицом.

Я подошла к манекену и коснулась пальцем розовой ленты. Ткань была мягкой, податливой. Беззащитной.

— Я невеста будущего графа. Через месяц я стану хозяйкой собственного дома. Мне нужно выглядеть соответственно.

Матушка поджала губы, и вокруг рта залегли жесткие складки, делая её похожей на старуху.

— Именно поэтому ты должна выглядеть невинно. Мужчины ценят чистоту, Лиада. Рейнару нужно видеть в тебе ангела, нежное создание, которое хочется оберегать, а не…

— Рейнару нужно видеть во мне ту, кого не стыдно представить герцогу Варику, — продолжила я, поймав её на вздохе. — И, что важнее, его матери.

При упоминании леди Элеоноры плечи матушки дрогнули. Это было её больное место. Элеонора Тарелл давила её авторитетом, происхождением и тем ледяным презрением, с которым старая знать смотрит на «просто богатых». К большому сожалению матушки, она родом из новой знати. Невероятно гордилась тем, что стала женой графа и старалась соответствовать всем правилам старой аристократии. И абсолютно не понимала, как это жалко смотрится со стороны… И что этим пользуются такие, как Леди Элеонора Тарелл.

— Леди Тарелл ценит традиции, — неуверенно возразила она.

— Леди Тарелл ценит породу. И силу.

Я развернулась к ней.

— Представьте нас рядом, матушка. Элеонора в своей жесткой парче, прямая как палка, вся в фамильных рубинах. И я — в этом розовом облаке. Я буду выглядеть рядом с ней как бедная родственница, которую нарядили из милости. Вы хотите, чтобы она смотрела на меня сверху вниз? Чтобы она шепталась за веером, что у Вессантов нет вкуса, одни деньги?

Удар попал в цель. В глазах матери мелькнул страх. Быть осмеянной, быть «недостаточно хорошей» — это был её главный кошмар. Она перевела взгляд на розовое платье, и я увидела, как в её воображении оно стремительно теряет свою прелесть, превращаясь в клеймо.

— И… что ты предлагаешь? — её голос дрогнул. — У нас нет времени.

— Нам не нужно новое. Нам нужно правильное.

Я подошла к тяжелому дубовому шкафу. Створки открылись с глухим, солидным звуком. В глубине, в плотном чехле, висело то, о чем она, кажется, забыла.

Я вынесла его на свет.

Дымчато-голубой тюль, наложенный на плотный серебристый атлас. Холодный, текучий цвет зимнего неба перед снегопадом. Высокий ворот, длинные полупрозрачные рукава, расшитые крошечными кристаллами, которые вспыхивали при каждом движении, как иней на стекле.

Никаких бантов. Никаких цветов. Только строгая геометрия и ледяное сияние.

— Это? — ахнула матушка. — Но оно же… из сундуков прабабки. Мы перешивали его два года назад, но так и не решились… Оно слишком строгое. Слишком взрослое. Отец скажет, что ты выглядишь как замерзшая статуя.

— Отец скажет, что я выгляжу дорого.

Я приложила платье к себе, глядя в зеркало. Отражение изменилось мгновенно. Исчезла уставшая девушка в дорожном костюме. Появилась леди Вессант. Холодная. Неприступная. Стальная. Цвета нашего герба — серебро и камень.

— Это броня, матушка, — сказала я, глядя в её отражение за своим плечом. — В этом платье никто не посмеет назвать меня «милочкой». В нем я — ровня.

Амалия подошла ближе. Её пальцы коснулись вышивки на рукаве, погладили холодные кристаллы. Она подняла глаза. Впервые за вечер она смотрела мне в лицо, а не сквозь меня. В её взгляде было удивление, смешанное с какой-то странной, боязливой гордостью.

— У тебя взгляд изменился, Лиада, — прошептала она. — Ты смотришь как отец, когда он отказывает должникам.

— Я просто выросла.

Она вздохнула. Это был вздох капитуляции, но в нем слышалось и облегчение. Ей больше не нужно было решать за меня.

— Хорошо. Надевай. — Её голос снова стал деловитым. — Но тогда никаких локонов. Это будет пошло. Волосы убрать наверх, открыть шею. И надень сапфиры. Жемчуг здесь потеряется, будет выглядеть как слезы.

Она повернулась к замершей горничной и хлопнула в ладоши, возвращая себе власть.

— Лилика, проснись! Корсет затягивать жёстко. Осанка должна быть идеальной, как у гвардейца.

Через час я стояла перед трюмо. Платье сидело как влитая чешуя. Закрытый ворот удлинял шею, делая её хрупкой, но гордой. Кристаллы на лифе ловили свет свечей и разбивали его на тысячи холодных искр.

Матушка обошла меня вокруг, поправила выбившуюся прядь у виска. Её лицо в зеркале было спокойным, удовлетворенным. Она создала шедевр и знала это.

— Элеонора удавится от зависти, — вдруг сказала она, и уголок её губ дрогнул в едва заметной, чисто женской, мстительной усмешке. — У неё никогда не было такой талии. Даже в лучшие годы.

— Пойдемте, — я взяла перчатки. — Не будем заставлять мужчин ждать.

Мы вышли в холл. Внизу, у парадных дверей, нас ждали отец и Тиан. Они стояли рядом, и сходство было поразительным, несмотря на разницу в возрасте. Оба в темно-серых, почти черных камзолах. Оба широкоплечие, но если отец был монументален, как скала, то Тиан напоминал натянутую тетиву.

Брат явно чувствовал себя неуютно в крахмальном воротнике. Он то и дело дергал шеей и проверял, легко ли скользят манжеты, словно готовился не к танцам, а к дракам.

Услышав шорох наших юбок на лестнице, они подняли головы. Тиан присвистнул, забыв об этикете.

— Ого, — выдохнул он. — Сестра, ты похожа на клинок, который забыли вытереть от инея.

— Тиан! — одернула его мать, но в её голосе не было строгости.

— А что? — он усмехнулся, подавая мне руку, когда я спустилась. — Я говорю как есть. К тебе страшно подойти. Рейнар замерзнет, едва коснувшись твоей руки.

— Это именно то, что нужно, — тихо ответила я ему.

Отец окинул всю семью долгим, внимательным взглядом. Он не улыбнулся, но я увидела, как расправились его плечи, как исчезла складка тревоги между бровей.

— Достойно, — коротко кивнул он. — Идемте. Кареты поданы.

Морис распахнул двери. В лицо ударил влажный вечерний воздух. Лед снаружи. Пожар внутри. Идеальный баланс для того, чтобы войти в клетку с тиграми.

***

***

(Пятница, вечер. Королевский парк)

Королевский парк в эту ночь перестал быть просто садом. Он превратился в шкатулку с драгоценностями, которую опрокинули в бездну ночи. Тысячи магических фонарей висели в воздухе без всякой видимой опоры. Они дрейфовали между кронами старых вязов, как светлячки-переростки, отражались в черной воде прудов, путались в дамских прическах. Свет был мягким, льстивым. Он сглаживал морщины, заставлял бриллианты гореть ярче, а глаза — казаться глубже. В воздухе пахло озоном, дорогими духами, прелыми листьями и вином.