– Что-то случилось? – тихо спросила она.

Женя слегка повернул голову в ее сторону и прищурился.

– Ладно, может, и напряжен, – признался он. – Устал на работе. Трудный день. Я, если честно, ожидал, что ты поможешь мне расслабиться.

Ника на несколько секунд потеряла дар речи. И что это значит? Ей теперь надо возмутиться подтексту? Или сделать вид, что это не прозвучало так, как прозвучало? Она больше не собиралась использовать повязку. Это повязка толкала ее на безумные поступки.

– Что?.. – все-таки выдавила она растерянно.

Женины плечи вздрогнули от смешка.

– Что ты меня свяжешь, Вероник.

Ника захлопнула рот. Допустим.

– А потом развяжешь. Все как и всегда. Давай будем считать, что я… вроде как проникся всем этим.

– Чем?

– Чем мы тут занимаемся.

– Хочешь сказать, что ты чувствуешь… что-то? Когда связан?

Его улыбка была слишком мягкой для Ники, и ее внутренности сжались от липкого страха при взгляде на нее.

– Определенно чувствую. Что становится полегче. И спится потом лучше.

– Ты серьезно?

– Да.

В одном наконец признался вслух.

Веревка не скользила в ладони, но уже чувствовалась так, будто натерла кожу.

– Так ты будешь меня связывать?

Ника замешкалась.

– Да. Но дай мне немного времени.

– Ты тоже напряжена? Надеюсь, ты за сегодня ни одного трупа не увидела.

Ника, в задумчивости мельтешившая перед ним, вдруг остановилась. Женя засмеялся, но шуткой от этого его фраза не стала – глаза у него совсем не улыбались.

– Пожалуй, по сравнению с трупами, мои волнения – это ничто.

– Любые волнения – это что-то. У каждого свои. Что для одного мелочь – для другого катастрофа.

– И все же твои…

– Я не особо горжусь тем, что привык к смерти. Если бы меня беспокоил каждый труп на работе, я бы уже дошел до психушки. Но я все еще человек, и бывают вещи похуже, к которым привыкнуть трудно даже спустя годы работы, – Женя замолчал, чтобы перевести дух. – Мои волнения неприятны, но они не обесценивают волнения других, для кого и один мертвец стал бы катастрофой. Мы просто разные.

– Я поняла тебя. Если это помогает…

– Помогает.

Сессия прошла без приключений, и Ника, с интересом наблюдая на Женей, действительно обратила внимание на то, как его уходящее мышечное напряжение в конце расслабляет черты его лица, делая их мягче, но более усталыми.

– Обещаю в следующий раз прийти в лучшем настроении.

– Приходи в любом.

Когда он уходил, его рука дернулась вверх, и Ника, заметившая это краем глаза, так и не поняла, в чем заключалось его намерение.

Следующие два раза Ника также смогла успешно проконтролировать. Наверное, потому что ей было совсем не до того. Она наконец начала выплетать узор паутины из обвязки на руках Жени для фотосессии. Потому что сколько можно уже тянуть?

А в третий раз сорвалась опять.

Это было странное ощущение. Беспрестанно зудящее во всем теле беспокойство – почти паника, обескураживающая до аритмии. Как фантомный шаг в маленькую бездну, который мозг выдумывает во время засыпания, заставляя все тело подобраться, очнуться и вспомнить, что умирать нельзя. Совсем не похоже на то, о чем говорили люди, что показывали в фильмах и что она видела в глазах пар, приходивших к ней на предсвадебную фотосессию. А как же фейерверки и пузырящееся в груди счастье близости? Или банальная страсть? Почему вместо этого Нике досталось беспрестанное тревожное ожидание – рванет или нет? Сорвется он с цепи или нет?

Ника облизывала сухие губы, окидывала оценивающим взглядом свою работу и испытывала паническое ощущение, будто веревок не хватало. Будто их уже мало.

Она наматывала круги, переплетала концы, сводила их и снова разводила, вдавливала узоры в кожу, и ее собственные внутренности сжимались под невидимым натиском. Будто связывала она Женю, а узел затягивался на ней.

Ника продолжала в надежде, что это пройдет, но руки все чаще начинали трястись и приходилось делать паузы. Женя сидел неподвижно спиной к ней, глубоко дышал, натягивая веревки, и она восхищалась его терпению.

Если она тоже попадется в эту ловушку, то выбраться уже никак? Совсем? Ника не чувствовала, но воображала, как шею стягивает удавка – если не придушит, то по меньшей мере не даст вырваться – как поводок.

Она перестала делать зарисовки и больше не пыталась довести все до совершенства, пустив все на самотек. Делала несколько фото, отбрасывала телефон и – еще пару месяцев назад она ни за что бы не поверила в это – тянула руки туда, где в любой другой жизненной ситуации они бы никогда не оказались.

Обвязка стала удобнее и практичнее, словно дьявол с левого плеча нашептывал ей, что именно сегодня она наконец-то сядет к нему на колени, почувствует и узнает нечто новое и до стыдного приятное, поэтому надо связать Женю правильно.

Следом за ним в ванную хотелось сходить и ей, потому что возбуждение становилось все более нестерпимым.

Он не сбежит. По крайней мере, не сейчас, когда видит, что с ней происходит и как ее ломает неведомое прежде чувство – и десяток других, идущих в комплекте.

Ника честно собиралась готовиться к фотосессии, но Женю пробило на душевные беседы. Что тоже в принципе неплохо, потому что могло отвлечь от бесовской болтовни. Приторно-сладкий голос уже твердил, что если связать Женю на кровати, можно даже только руки, то в ванную не придется идти никому из них. Ника приходила в ужас от этих советов и с радостью бы прихлопнула похотливую тварь, наводящую на грех – жаль, что нельзя. Свалить все на нечисть и снять с себя ответственность за эти мысли было удобно, но со временем это становилось все менее эффективным.

– Слушай… – начал Женя. – У тебя есть какая-то… неприятная история?

Ника напряглась. Веревки выскользнули из рук и упали на пол.

– Если не захочешь отвечать, то не надо.

– Я понимаю, о чем ты спрашиваешь, но лучше бы не спрашивал.

Он понятливо кивнул.

– Просто… у всего же есть причина. И я был бы рад услышать, что обошлось без неприятных моментов…

– Тогда могу обрадовать. Неприятных моментов не было.

Женя прищурился. Не поверил.

– Не спорю, что оно просто так может нравиться. Тебе вообще нравится все эстетичное, и я помню, что ты говорила, что воспринимаешь мир с помощью зрения в большей степени, чем с помощью слуха или ощущений. Я согласен с тем, что шибари – это красиво. Мне нравится, как это выглядит. На мне в том числе. Но простой интерес не заходит так далеко, если на то нет никакой причины.

– Чем ты тогда объяснишь свой интерес и то, что до сих пор не свалил?

– Уходишь от ответа, – сказал Женя. – Я нашел две причины.

– Даже так. Поделишься?

– Одной поделюсь, а второй – только в ответ на твою честность.

Ника сдвинула брови. Что-то подсказывало ей, что “стремление к прекрасному” не будет засчитано как правильный ответ.

– Ну и какая первая? – спросила она.

– Самая банальная. Я просто трудоголик. Мне нравится моя работа, но… – Женя умолк и, нахмурившись, уставился куда-то в пол. – Я, видимо, не умею отдыхать. Всю жизнь куда-то бегу, что-то делаю и всем от меня всегда что-то надо. Иной раз даже присесть нет времени, а если и есть, то мне сложно позволить себе ничегонеделание. Я даже во сне ворочаюсь и часто от этого просыпаюсь. Не могу замереть и расслабиться. Понимаешь, куда веду?

Ника не нашлась с ответом, поэтому просто кивнула.

– В каждой шутке есть доля правды, поэтому… помнишь, я писал, что был бы не против, если бы меня связали и оставили на месте на продолжительное время? Я и правда на такое бы согласился.

– Это не очень хорошая идея, – нахмурилась она. – Останешься без рук и ног.

– Да понятно. Но краткосрочные сессии тоже работают. Признаться, мне даже нравится, когда… туго.

Если до этого Ника испытывала некоторые трудности с поиском правильных слов, то теперь даже не понимала, какие эмоции вызывают его слова. Какая-то чудовищная мешанина из ужаса и паники, неверия и беспокойства, и восторга с эйфорией.