Радовало только, что существовало это только в рамках сессий. В остальное время Ника держала дистанцию, а Женя не проявлял признаков ужасающей тактильности: не жал руки и не лез обниматься в качестве приветствия, не пытался прикоснуться невзначай, не давил своей аурой, хотя занимал в пространстве много места за счет своего роста и миниатюрности самой Ники. Если так подумать… он вообще ни разу ее не трогал?.. Зато потом в комнате с задернутыми шторами и полумраком, пропитавшимся ароматом эфирных масел, Женя превращался в глину, добровольно давался ей в руки и негласно позволял трогать его везде. Наверное, везде. Ника все еще сомневалась, что он нормально соображал в прошлый раз, когда дал ей зеленый свет и разрешил делать все, что она захочет. Она давила в себе пробудившуюся жадность, которую раззадоривало предвкушение чего-то, чего она еще даже не придумала. Убеждала себя в том, что на самом деле все дело в интимности, от которой в подобной обстановке попросту некуда было деться – это она настраивала его на безрассудный флирт. Он не мог и не должен был давать ей делать что угодно.

– Неудобно? – спросила она, увидев, как Женя дергает руками.

– Да.

– Хочешь поменять положение?

– Боюсь спросить каким образом, – хрипло усмехнулся он. – Нет. Не хочу.

– Хорошо, – тихо сказала Ника, склонив голову в одобрительном кивке и, не удержавшись, добавила: – Терпи.

Не отводя взгляда, она потянулась к блокноту зарисовать получившиеся схемы.

Женя смотрел куда-то в пол темными глазами, и Ника честно старалась игнорировать очередной приступ эйфории, в которой угадывала далеко не удовлетворение своими умениями и результатом, а совершенно безумное и жуткое желание вонзить ногти в мышцы поднимающихся от частого дыхания плеч.

Чертов карандаш ходил ходуном в пальцах.

Женя ведь был согласен с тем, что все случившееся во время сессии, не выносится за пределы сессии?

Усиленно прогоняя эту мысль прочь, Ника сжала деревяшку с такой силой, что Женя вздрогнул всем телом от оглушительного треска и тут же поднял голову.

– Зарисовала? – шепотом поинтересовался он, уставившись в чистый белый лист с несколькими неопределенными штрихами в блокноте.

Ника расслабила пальцы, роняя обломки карандаша на ковер, и нарочито насмешливо фыркнула.

Это отвратительное напряжение надо было срочно разрядить.

– Предложение сделать с тобой что угодно все еще в силе?

Сердце в замешательстве и ликовании одновременно сделало кульбит в грудной клетке и постучалось в ребра с удвоенной силой. Это совсем не то, что она хотела сказать!

Женя облизнул губы и всем телом дернулся и подался вперед так, что его ноги снова уперлись в колени Ники, отчего дернулась и она сама.

– Да, – выдохнул он.

Ника отбросила блокнот в сторону и, положив обе ладони – отвратительно влажные от дикого волнения – на Женины бедра, приподнялась на месте, чтобы заглянуть в его лицо. Он медленно моргнул, встречая ее взгляд.

Ника с трудом удержала себя от того, чтобы не повторить его движение языком по сухим губам. Потому что, будучи так близко, всерьез боялась промахнуться и увлажнить чужие.

– Ты… боишься щекотки?

Секунды растянулись на целую маленькую вечность, прежде чем до него наконец дошел смысл вопроса. После чего он стиснул зубы и, резко отвернувшись, невнятно выматерился.

Ника отстранилась и неохотно убрала руки с его бедер. Если это последняя их встреча, то она хотя бы запомнит приятное ощущение вылепленного скалолазанием крепкого и твердого рельефа ног.

– Стоп-слово, – процедил Женя сквозь зубы, все еще не глядя на нее. – Я его придумал. “Вето”.

Ника издала нервный смешок.

– Издержки профессии?

Он попытался пожать плечами, все еще не глядя на нее, но веревки не дали ему этого сделать.

Упрямый дурак. На его месте она бы потребовала немедленно освободить себя, а затем сбежала – очевидно же, что ловить тут нечего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– “Вето”, – повторил он.

– Я поняла. Значит щекотка тебе не по душе.

– Смотря где.

Ника вспыхнула и отодвинулась намного дальше, чем было изначально. Взметнувшийся вслед за этим движением бешеный взгляд совсем почерневших глаз мгновенно всполошил ее еще больше и пробрал до дрожи. Она опять схватилась за блокнот, как за спасательный круг, и принялась поспешно зарисовывать схемы.

Голову наводнили суетливые мысли о том, как после всего случившегося она собирается его развязывать и не лучше ли будет теперь взять нож и перерезать все одним махом. А потом выгнать Женю прежде, чем он решит, что ее реакции – это согласие, прежде чем он сам к ней потянется, подумав, что ей этого хочется.

Чужое сексуальное напряжение воздействовало и на нее: и вся эта неловкость была дискомфортной и пугающей. Ника осознавала незнакомое и новое чувство и даже была способна сложить два и два.

Это возбуждение, тупица, ты его хочешь, вопил внутренний голос.

Да, соглашалась Ника. Кажется, и правда возбуждение. Но она не хочет его. По крайней мере, совсем не так хочет. Он красив и желаннен только будучи неприкасаемым арт-объектом.

Все дело в обстановке. Ей дают то, чего она желает. Красивую картинку и свободу действий в момент, когда чужая полностью ограничена. Все дело в веревках, которые ограждали ее от загребущих рук. Да, она извращенка и такое ее заводит. Ну и пусть. Это ничего не меняет. Мужчины все портят своим плотским желанием обладать. И Женя все испортит.

– Ты хочешь, чтобы я развязала тебя? – взяв себя в руки, спросила Ника.

Упрямо поджав губы, он отрицательно мотнул головой.

– Хочу, чтобы ты продолжила.

– Что именно?..

– Все.

Что все?!..

Схема была почти нечитаемой.

Ника совершенно не могла сосредоточиться ни на чем, кроме продолжения чего бы то ни было. Она зачеркнула нарисованное и дергаными движениями отложила и блокнот, и огрызок карандаша в сторону.

Может, поиграть в гляделки? Женя говорил, что он чемпион по гляделкам. Что если только на словах?..

Гляделки начались на расстоянии метра, а продолжились, когда между их лицами осталось не больше двадцати сантиметров. Он проиграл, когда опустил глаза.

– Мне нравится твоя помада.

Ника шевельнула губами, но ее так и не родившаяся улыбка пропала вместе со вздохом, когда она решительно качнулась вперед и, оперевшись руками на край кровати за его спиной, приблизилась к его лицу еще немного ближе.

– Никогда бы не подумал, что я окажусь падок на такие вещи, – пробормотал Женя.

– Хочешь, дам поносить?

Он хрипло засмеялся.

– Только если воспользуешься нестандартным способом нанести ее на меня.

Ника нависла над его лицом, и он, прикрыв глаза, сквозь ресницы продолжил смотреть на ее губы. От жара учащенного дыхания между ними у нее пылали щеки. Это было близко. Ближе, чем Ника планировала – какая-то неведомая сила тащила ее к чужому телу и склоняла ее потяжелевшую голову все ниже и ниже.

– Сделай что-нибудь, – прошептал Женя.

– Что?

– Что-нибудь, Вероника, ну же.

Он зажмурил веки и завозился под ней. Наверное, будь его воля, он бы тотчас притянул ее к себе. Но его воля была опутана веревками, и от этой мысли Ника воспламенялась изнутри и с усилием сдавливала ладонями мягкий матрас позади него, чтобы не дернуться навстречу самой.

Его длинный вздох разочарования – теплое колебание воздуха, которое она уловила на щеке, когда отстранялась – поднял сокрушительную волну сожалений в груди Ники.

Она отползла к противоположной стене, уперевшись локтями в колени, сгорбила спину и уткнулась взглядом в ворс ковра.

Женя ничего не говорил и застыл в той же неудобной позе, в которой она его оставила.

Шибари не терпит резких движений и стремительности. Терпение необходимо и тому, кто связывает, и его модели. Женя держался так достойно, что Ника восхитилась бы, если бы не по ее прихоти каждый раз он доходил до края и если бы не она вместо того, чтобы потянуть к себе или столкнуть вниз, вынуждала его балансировать и уравновешиваться самостоятельно. И судя по тому, что он не разозлился на нее, когда она его продинамила, он просто дурак.