«Снег идет, как снежный лев…» Снег идет, как снежный лев, кажет людям красный зев. Кажет когти налитые и клыки свои стальные. Что снежинка – не витийство, что пылинка – то убийство. Кто лежит тут сгоряча в дольках, звездочках, подковах — от плеча и до плеча ворох крыл растет медовых? Кто зажат, как внутрь аорт меж собой и прочим людом, кто гремит собой, как блюдом, так шерстист, крылат и мертв? Февраль[5]
Смерть Орфея Ты музыку снес в Аид, как будто бы чан плача по далям, что только ты разглядел. Ты шел, как дельфин на хвосте, застрелен и пьян, и лиру как жабру разжал и до крови раздел. За собой ты внес и Аиду привычный звук. Чем же взял? Силой какой связал? Что такого услышали здесь, что не стало рук удерживать деву? Что выплакал, что сказал? Не ту ли, переходящую в сантимент смерти тоску по живому, по плачу, цветам?.. Ты взял их жизнью на фоне смерти – так ветр, флейтой пройдя, тлен возвращает устам. Ты взял их бычьим бегом по небу планет, плеском волны, волосами у очага, раком пространств, толкающих влажный свет, раковиной соитья у мрака и бочага. Ты взял их тем, чего им не хватает, чтоб – быть. И шел назад, и следом подруга шла, и костер горел на стопе и виске, и плыл от этого облик ее, и кожа обратная жгла. И ты понял, что проиграл. Что лишь тот бы и смог вывести в жизнь, кто глубже, чем смерть, вскопал, кто небу прошел за ребро, разрыхляя, как носорог, эту плаху из сини, и плугом кривым поднял. Ты понял ошибку – дальше смерти ты не пошел. Дальше смерти земной не хватило у лиры бедра, жил не достало, жабр не осталось – шелк мышц затрещал на разрыв на таких ветрах. Ты умер меньше, чем дева, чем злак, чем сам Тартар-Фебру́ус, и глубже ты не вошел, чем просто могильный червь – в землю, к губам, глазам распавшихся тел и кустов, городов и пчел. И теперь, когда она возвращалась в свой мертвый град, ты копал свою смерть, как крот о семи руках, как лопату, вгоняя лиру в свой холм и сад, уходя за ребро, за себя, за свой развеянный прах. Ты горел о семи кострах, о семи плавниках и рвах, и ты жилы рвал, как шахтер, уходя в забой, выходящий не там, где жизнь, но где, как в овраг, ты выпал за смерть и за жизнь и с Богом совпал – с собой. Ты дымился в Аиде теперь, словно черный куст, головней, спаленной дотла, выжженным шлаком, дырой. И несла тебе Эвридика ковш пересохших уст, и деревья и боги тянулись на водопой. Пешеход Он по асфальту в пузырях идет, и дождь по черным лужам моросит, и небо в лужах, и асфальт лежит со всех сторон, и он идет вперед и движется легко, и пузыри высматривает, шаркает ногой, он через дождь идет, пусты миры, и мокр асфальт, зернистый и немой, он, шаг за шагом и за годом год, идет вдоль луж и вздутых пузырей, вдоль луп и линз, дождя, косых ветвей, нога, асфальт, нога, туман и дождь идет, он не прервет свой шаг, когда звездой морей из пузыря Левиафан всплывет, и он идет, и дождь стоит в грязи, и пузыри бегут, вокруг, всегда, вообще, он меньше вдалеке, и больше он вблизи, он в каждом пузыре, он миллион в дожде, идет, бежит, вчера, пузырь, асфальт, а он идет пузырь и силуэт, и дождь трещит, словно колода карт — на всех картинках лужа и валет над лужей, он идет, валет, стекло, рассвет пузырь, колода, карта, силуэт, он в зарослях дождя, куда б ни шел, и незачем ему кончаться ни к чему и начинаться тоже не с чего ничем. Медузе К тебе, богоравной, прижмусь – устами в уста. В твоей речи О катится через весь океан колесом улитки, и сквозь тебя звезда падает, как кольцо, в полный от слез стакан. Тихую речь говоришь, выйдя из тел богов, их солнечным склеенным веществом. Кого хочешь ощупать, какой предел, что не взять руками, но можно плеснуть веслом? Боги оставляют весть о себе – огнем, ручьем, и о душах своих – желатиновым слитком в волне, и, к чему не добраться оптикой и ружьем, достает мягкий коготь в пульсации и слюне, прикасаясь к под языком богам, к мягким улицам, что ты из глаз вынимал, как только родился, к Моргане, к любви ногам, тающим в общей утробе, как соляной кристалл. Сплошные культи – к таким вот приходит Пан, выпростав руки из нимфы и тростника! Голуби серафимов! Небеса приникают к вам, как тянется глаз с соринкой к мякоти языка. Камень отжать – до воды, а бога – до вас. В миг зачатья сначала она стоит, и двое входят в нее, переливаясь в глаз глазом, и океан Венеру собой шевелит. Она вплывает в ухо, ощупывающее себя, чтоб вывести к буквам, клювам, иным небесам. Она-то собой и рожает опять тебя, переливающегося в небытие по краям. Она – это и есть твое письмо в будущее, где больше тебя, чем воды. И оно плывет, как звезда в трюмо, склеивая слюной когти, простыни, льды. Посмотри в ее плоть – изнанку богини любви, вход к ней отсюда, как к мученику столпа, что становится камнем во взгляде ее глубины и сходит собой – в иные дали – со лба. вернутьсяМесяц посвящается подземному богу этрусков Фебруусу, «родственнику» Аида, происходит от лат. februarius, «очистительный». Зодиакальныке созвездия февраля – Водолей, Рыбы. |
